Политические воззрения самого Фета не укладывались ни в одну "партию". Тургенев считал его "славянофилом", то есть человеком, придерживавшимся противоположных, по сравнению с ним, "западником", общественных взглядов. Правда, Герцен, познакомившись с первой статьей Фета в "Русском вестнике", предположил, что он не примыкает ни к какой из существующих "партий", а собирается создать новую партию "усталых от народа" {Переписка И. С. Тургенева. Т. 1. С. 238.}. Когда Тургенев в конце 1874 года решил "разойтись" с Фетом, то объяснил этот шаг несходством идеологических воззрений и в конце концов пожелал поэту "всех возможных благ и преуспеяния в обществе гг. Маркевичей, Каткова и других ejusdem farinae" { Тургенев. Письма. Т. 10. С. 334.}. Но с этими "другими" Фет, между тем, никогда не сближался -- и те, кажется, числили его в "тургеневском" стане.
А Фет не был "ни в каком" стане. Показателен его ответ на известное письмо Тургенева от 12 января 1875 года. Всматриваясь в историю их с Тургеневым четвертьвековой дружбы, Фет уточняет: "Сошлись мы с Вами вследствие тождества не социальных, а художественных инстинктов. Вы знаете, как я дорожил в Вас этим качеством, упрямо закрывая глаза перед другими". "Вы могли бы прогнать старика-дядю,-- продолжает далее Фет,-- не обижая его; Вы могли бы разойтись с Толстым, со мною и вообще с человеком из противуположного лагеря, не меряясь обидами; но это значило бы, что действительно боишься руки замарать. Нечего церемониться с человеком, стоящим, по смыслу статьи Тютчева "Россия и революция", в противуположном с нами лагере. Мы, начиная с самого Тютчева, считаем наших противников заблуждающимися; они нас ругают подлецами.-- Таков дух самого лагеря" { Фет А.А. Соч. Т. 2. С. 210--213.}.
"Дух" какого бы то ни было "лагеря" вообще был противен Фету: он предпочитал строить свои отношения с людьми вне зависимости от "лагерей". Это был особенный ум, который Лев Толстой еще в середине 1860-х годов назвал, с подачи самого Фета, умом сердца, отделив его от ума ума (И. Л. Толстой считал, что Толстой и Фет "одинаково думали умом сердца"). Этот ум сердца предполагал прежде всего опору не на абстрактные понятия, а на житейскую практику, сформировавшуюся на огромном опыте собственных жизненных лишений и "преодолений". Он и здесь оставался "мудрецом", знавшим цену не только словам, но и людям. Раз навсегда сформировав свою жизненную позицию и свое мнение по какому-либо отвлеченному вопросу, он всегда готов был откровенно высказать ее любому человеку, к нему обратившемуся,-- но умел и "замолчать" в виду ненужности какого-то "говорения". Все "отвлеченные понятия" для развитого "ума сердца" становились ненужными условностями.
В августе 1891 года, за год с небольшим до смерти, Фет напечатал в "Московских ведомостях" статью о постигшем Россию неурожае и голоде (под заглавием "Гром не грянет -- мужик не перекрестится"), где выступил с критикой существующих форм помощи голодающим крестьянам. Эта статья удостоилась критики суворинского "Нового времени"; смысл критики сводился к тому, что "нежному и мечтательному поэту" не пристало судить о таких практических вещах, требующих деятельного вмешательства практиков. В ноябре Фет ответил большой статьей, в которой, в частности, коснулся и собственной поэтической позиции.
"Поэт до старости, подобно ребенку, витает в мире несбыточных грез и с поэтической стороны совершенно законно говорит:
Я царь, я раб, я червь, я Бог.
Но, с другой стороны, человек, вынужденный в продолжение тринадцатилетней службы ответственно заведовать отдельными частями и исполнять в продолжение 11 лет должность участкового мирового судьи, которому пришлось раздавать нуждающимся в хлебе крестьянам его участка собранные им деньги и затем устроить на эти деньги во Мценском уезде земскую больницу, по сей день существующую,-- такой человек не может быть ни совершенно незнаком с крестьянским бытом, ни равнодушным к их благосостоянию. Излишне говорить, что мы упоминаем и о стихотворной, и о практической своей деятельности только с целью указать на право подачи голоса в вопросах народной жизни. Между тем и стихотворца, и земца в нашем лице постигла равная участь".
Поэта Фета всю жизнь упрекали за то, что он рассуждает как "земец", а "земца" Шеншина -- за его поэтические претензии. "Новое время",-- замечает Фет,-- укоризненно обозвало его "суровым реалистом". Он сам готов, в свою очередь, принять это называние: "Ведь и игрушечный царь не вечно шествует в триумфе, а, подходя к молочной кашке или мягкой булке, превращается в самого несомненного реалиста". В житейской практике "разум человеческий довольствуется разговорною и быстрою речью" -- песня же является тогда, когда в жизни возникает отторжение от "житейского" разума: "Над новорожденным поют, поют при апогее его развития, на свадьбе, поют и при его погребении; поют, идя с тяжелой денной работы, поют солдаты, возвращаясь с горячего учения, а иногда идя на штурм. Реальность песни заключается не в истине высказанных мыслей, а в истине выраженного чувства. Если песня бьет по сердечной струне слушателя, то она истина и правда. В противном случае она ненужная парадная форма будничной мысли. Вот что можем мы сказать в защиту поэзии" {Там же. С. 174--176.}.
Такую же поэтическую "печать" несут на себе "деревенские" очерки Афанасия Фета -- человека, противостоявшего какой бы то ни было литературной или общественной доктрине.