Ярость, вызванная "правдой" Фета, кажется, и остановила публикацию его "деревенских" очерков. 26 февраля 1865 года И. П. Борисов сообщает Тургеневу о тех новых очерках, которые Фет написал после 1864 года: "Но новые его рассказы из деревни -- прелесть. Истинны, умны и твердо спокойны без раздражения". И -- через год, в письме от 24 февраля 1866 года: "Фет "Из деревни" еще не послал Каткову -- очень интересная" { Тургеневский сб. Вып. 5. С. 487, 512.}. Но как бы ни были "интересны" и "прелестны" новые очерки, продолжения их в "Русском вестнике" после 1864 года так и не появилось: Фет публикует их несколько позднее и уже не в столь популярных журналах -- в 1868 году в "Литературной библиотеке" и в 1871 году в кашпиревской "Заре"... До какого-то логического конца он эти публицистические мемуары так и не довел -- да и к чему?..
Литературное "пятно" на фетовской репутации осталось даже и тогда, когда непосредственный повод для его создания -- статьи "Из деревни" -- в русском обществе подзабылись. Публицистические обвинения обернулись слухами; повторять эти слухи о "Фете-крепостнике" сделалось хорошим тоном. Щедрин, избравший очерки Фета в качестве "отрицательного повода" для выражения собственных демократических идей, оказался творцом негативного "личностного" мифа о Фете-"крепостнике", мифа, благополучно дожившего до нашего времени.
Когда Фет умер (в 1892 г.), H. H. Страхов писал жене Льва Толстого Софье Андреевне: "Для Фета смерть была, конечно, избавлением... Последние годы были ему очень тяжелы; он говорил мне, что иногда по часу он сидит совершенно одурелый, ни о чем не думая и ничего не понимая <...> Он был сильный человек, всю жизнь боролся и достиг всего, чего хотел: завоевал себе имя, богатство, литературную знаменитость и место в высшем свете, даже при дворе. Все это он ценил и всем этим наслаждался, но я уверен, что всего дороже на свете ему были его стихи и что он знал: их прелесть несравненна, самые вершины поэзии. Чем дальше, тем больше будут это понимать и другие. Знаете ли, иногда всякие люди и дела мне кажутся несуществующими, как будто призраками и тенями; но, встречаясь с Фетом, можно было отдохнуть от этого тяжелого чувства: Фет был несомненная и яркая действительность" {Новый мир. 1978. No 8. С. 133. Курсив наш.-- В. К. }.
Страхов был приятелем Фета в течение последних пятнадцати лет. Еще в пору раннего знакомства Фет сравнивал его, известнейшего критика, с "куском круглого, душистого мыла, которое не способно никому резать руки" -- но способно менять свою конфигурацию в зависимости от того, с кем общается. Страхов оставил после себя самые разные оценки личности Фета, говорил о нем немало неприятного (в письмах к Льву Толстому, например) и много чрезвычайно лестного. В данном случае, может быть, под влиянием трагической минуты (письмо написано сразу же после похорон Фета) его приятель выделил именно те грани его личности, которые объясняют и его место в ряду окружающих людей (а окружали Фета -- так уж выходило -- всю жизнь люди незаурядные).
Во-первых, если рассматривать Фета в ряду "поэтов" (поэтов такого масштаба, как Лермонтов, Некрасов или Тютчев), то даже в этом ряду он выделялся как сильный человек, если следовать известному американскому выражению -- self-made man.
Во-вторых, если рассматривать Фета в ряду "сильных людей" России того времени (таких, например, как знаменитые реформаторы братья Милютины, как купец В. А. Кокорев или помещик-славянофил А. И. Кошелев), то и из этого ряда Фет опять-таки выламывается как поэт.
В-третьих, это был редкий случай, когда поэт изначально сознавал, что он поэт, "и поэт истинный" -- ив этом смысле не нуждался ни в каких особенных "откровениях" со стороны "знатоков", оценивающих его дарование. Он был сам по себе несомненная и яркая действительность -- и предназначал свою духовную деятельность тому настоящему, которое ориентировалось на будущее.
Как "сильный человек" в ряду поэтов Фет сразу же определил для себя такую модель поведения, которая отграничивала его от других поэтов. Эту "модель" кратчайшим образом определил тот же Страхов в 1880 году: "Простой и добрый человек" {Переписка Л. Н. Толстого с H. H. Страховым. СПб., 1914. С. 204.}. Собственно, те же грани натуры Фета выделил и Лев Толстой четвертью века ранее. Едва познакомившись с поэтом, он записал в дневнике: "Фет -- душка и славный талант". Эта запись датируется 12 мая 1856 года. И -- через полтора года: "Пришел Фет, добродушный" { Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 21. М., 1985. С. 153, 193.}.
Эти же грани фетовской натуры, только по-иному, воспринял и Некрасов: в период активного общения молодых еще поэтов в Петербурге он заметил в письме к Тургеневу: "Если б Фет был немного меньше хорош и наивен, он бы меня бесил страшно; да, ненадломленный! " { Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем: В 10 т. Т. 10. М., 1952. С. 275.}. Поэт выделил в поэте-современнике характеристическую черту "ненадломленности". Этого нельзя сказать о самом Некрасове, "изломанном" жизнью,-- но Фет, которого, к слову сказать, жизнь "ломала" никак не меньше, выделялся именно этой чертой, которая, между прочим, и организовывала его особенную простоту и доброту.
Даже те люди, которые никак не хотели признать своеобразной "мудрости" Фета (тот же Страхов видел в нем только "дебри речей и понятий"), странным образом "разделяли" между собою его неприемлемый "образ мыслей" и прекрасную "натуру". Когда после кончины Фета Страхов должен был выпускать собрание его стихов, он заметил: "Волей-неволей пришлось взяться за наследство несравненного поэта, никуда не годного по образу мыслей, и очень недурного человека" {Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым. С. 422.}.