Не успел дилижанс перевалиться за саксонскую границу, нищие, как по мановению волшебного жезла, обступили его со всех сторон. Чем выше подымаешься, тем посевы скудней и зеленей, то есть менее созрели. На иных высотах пшеница только выколашивается, тогда как в Саксонии ее на днях будут жать. Сено хорошего качества изобильно, а рогатый скот тирольской породы крупен и красив. Самое название Рудных гор говорит о разработке металлов. В прежнее время прииски были богаче; но до сих пор добывают много серебра, более же всего, и во многих местах Богемии, находят каменного угля. Вот причина, по которой все горы покрыты лесами, несмотря на множество фабрик, находящихся в стране и потребляющих огромное количество топлива. В полдень дилижанс встащился на самую возвышенную точку Рудных гор -- Зонненвирбель (Sonnenwirbel). Мы с товарищем вышли из кареты и пошли пешком. Панорама, открывающаяся влево с дороги, вдоль широкого ущелья между двух горных отраслей, истинно великолепна. Горный туман, переходя в отдалении из светло-голубого цвета в волокнисто-молочный, сливается наконец с небом и облаками; а группы лесов, массами врезывающиеся в это дымчатое море, принимают неуловимо причудливые очертания туч, так что не различишь, что такое перед глазами: леса в тумане или облака на небе? Слава Богу! дорога начинает спускаться. Еще три четверти часа, и мы будем в Карлсбаде, к которому так жадно стремятся больные со всего света. Самый город, расположенный по обеим сторонам речки, между двумя горными хребтами, как в котле, предстает глазам путешественника почти в ту минуту, когда дилижанс взъезжает на его мостовую.
Если не взглядывать вправо и влево, через черепичные крыши однообразных трех- и четырехэтажных домов, на темно- и светло-зеленые стены почти отвесно подымающихся сосновых, еловых и буковых лесов, испещренных живописными глыбами серых скал, а смотреть только перед собою, вдоль тесных улиц, первое впечатление не будет ни отрадно, ни поэтично. Немецкий городок -- и только. Все дома, хотя и каменные, не более как гостиницы для приезжающих, и в целом Карлсбаде нет дома без вывески на немецком и французском языках, обозначающей прозвание или девиз: Черный медведь, Золотой слон, Золотой щит, Единорог и т. д. Описать один день карлсбадской жизни значит описать весь сезон, потому что жизнь на водах вставлена в известные рамки, из которых выдвигать ее можно только в ущерб здоровью. Так, по крайней мере, толкуют здешние врачи, и больные строго исполняют предписания.
С раннего утра все на ногах. В пять часов у любого источника можете убедиться, что есть сотни людей, более вас хлопочущих о восстановлении утраченного здоровья. Редко приходится беспрепятственно дойти до ключа: обыкновенно надо становиться в конце длинной вереницы, faire queue {встать в очередь (франц.). }, и только подвигаясь шаг за шагом, дождаться, в свою очередь, слова: "прошу стакана", с которым одна из девочек, черпающих из источника, протянет к вам руку. Процесс довольно скучный, и неудивительно, что некоторые русские дамы, англичанки, француженки и немки посылают со стаканом галунами расшитых лакеев, а сами у выхода ожидают кружку солоновато-теплой или горячей воды. Теплых ключей в Карлсбаде много, но главных, при которых выстроены галереи, четыре: Шлосс-брунн, Ней-брунн, Мюл-брунн и наконец перл и гордость Карлсбада -- Шпрудель. В продолжение пятинедельного лечения больных заставляют обыкновенно перепробовать все температуры теплой воды, начиная со Шлосс-брунна, едва ли превышающего теплотой парное молоко, до Шпруделя, доходящего до шестидесяти градусов жару, который надо изловчиться пить, не обжигая рта. В первые дни вода ужасно противна, но потом привыкаешь. Утром, с шести до семи часов, в двух галереях -- у Ней-брунна и Шпруделя играют оркестры Лабицкого, и, должно отдать полную справедливость, играют прекрасно. После восьми музыка умолкает, толпы гуляющих редеют у источников, цветочницы уносят нераспроданные букеты, и редко-редко какой-нибудь запоздавший пациент, морщась, давится горячею водою. Все теперь на Старой долине (Alte Wiese). Не воображайте в самом деле зеленой долины: Старая долина -- просто улица.
По левую сторону речки Тепель, извивающейся в виде буквы Г между гор и разделяющей Карлсбад, как я уже говорил, на две части, с одной стороны улицы -- большие каменные дома, набитые вверху жильцами, а внизу всевозможными магазинами, с другой -- густолиственные каштаны, под сенью которых, во всю длину улицы, тянется одноэтажное здание, вроде наших гостиных рядов, занимаемое исключительно магазинами. Тут найдете все, чем промышленность и мода умеют уверить в необходимости той или другой вещи, и, благодаря большому стечению народа, дела промышленников идут отлично. О числе посетителей можно судить по тому уже, что в Карлсбаде, где постоянных жителей от четырех до пяти тысяч, из которых большая половина довольствуется ситным хлебом и где больным не позволяется есть в день более пяти-шести небольших булок, этих булок ежедневно выпекается шестьдесят тысяч. В девять часов утра все временное народонаселение Карлсбада под каштанами Старой долины, у небольших столов, за кофеем. Только проходя накануне весь день по горам и лесам да поднявшись снова спозаранок и не смея с тех пор, в продолжение трех часов, почти присесть для отдыха, можно понять алчность, с какою пациент придвигает к себе чашку ароматного кофе. Любой больной скажет вам: "утренний кофе -- самая отрадная эпоха карлсбадских суток". И в шесть часов вечера большинство пьет кофе за теми же столами, под теми же каштанами, но это уже далеко не то. Если хотите исполнять в точности врачебные предписания, идите после кофе гулять до обеда, идите после обеда до вечернего кофе, идите после кофе. Правда, вследствие восхождений и нисхождений по горам и действия вод, ноги откажутся служить вам, но вас будут уверять, что это отлично. В час пополудни, то есть время table d'hôt-ов, публика превращается из серых невзрачных кокон в блестящих мотыльков. Недаром дамы стеклись со всего света, а у модисток и магазинщиков разложены и развешены всевозможные наряды. Каких-каких не встретишь платьев, шляпок и мантилий! А прически? Это целые поэмы или, по крайней мере, прологи, увертюры, интродукции. Нарядная дама, выходя из дому, знает заранее, что на нее будут бессознательно обращены тысячи мужских и тысячи женских глаз, от которых не ускользнет малейший бантик, незаметнейший поворот гребенки. Только и слышно:
-- Серизовые ленты?
-- Нет, в амазонской шляпке.
-- Англичанка.
-- Соломенная гирлянда.
-- Из Парижа.
-- Венская отделка.