-- Как мила!
Обедают в хорошую погоду тоже большею частию под открытым небом, в садах, служащим преддверием гостиниц.
С приезда первые дни было холодно, и я обедал в гостинице. Гулять идти не хотелось, и для моциона я велел поставить шары и начал русскую партию. Словоохотный немецкий маркер болтал без умолку. Вдруг он обратился ко мне на чистом русском языке:
-- Вы, должно быть, из России?
-- Да. А ты почему говоришь по-русски?
-- Помилуйте-с, я русский, приехал с господином, барин изволили скончаться, и вот я пятнадцатый год здесь... жена, дети...
Космополит, растолкуйте, пожалуйста, отчего, при одинаковом образовании, один народ весел и живет изо дня в день насущными радостями, иногда самыми детскими, другой носит печать невыносимой апатии и скуки? Не угодно ли взглянуть на этих двух разряженных венок, что прошли мимо. Неужели кавалер их превзошел всех мужчин в Карлсбаде любезностию и остроумием? У его дам, если не радость, по крайней мере, веселье во всех чертах. А сколько поляков и полек! Пройдитесь по Старой долине, вам покажется, что вы в Варшаве. Трескучие и шипящие согласные как фейерверки летают вокруг вас; но заметите ли вы хотя одно угрюмое лицо? Француженки высшего круга умереннее в выражении радости, но все видно, что они довольны и не скучают. Зато наши соотечественницы очевидно с утра до ночи заняты разрешением мировых вопросов. Глубокомысленная дума не сходит с лица. Напрасно кавалер отпустил шутку -- шутка не пошла впрок. В ответ на нее губы раздвинулись на улыбку, которой вполне противоречит выражение глаз. Этот барин видимо погружен в созерцание собственного достоинства и хочет удивить Карлсбад соломенной шляпой с черными лентами да великолепной драпировкой пледа. Может быть, он отчасти в этом и успеет, но ему адски скучно. Теперь посмотрите на леди, сопровождаемую двумя мисс. За ними бредет седой старичок в белом галстухе. Ему волей-неволей приходится развозить своих автоматов по свету. Им, всем четырем, нестерпимо скучно и, можно держать английское пари, никогда не будет весело. Вот еще англичанка. Ей лет под пятьдесят, и она решилась веселиться одна. Накутав на себя всевозможных мантилий, она неподвижно уселась на спине осла, которого погонщик ударами палки и визгливым понуканьем заставляет подыматься в гору. Ливрейный лакей, в белых штиблетах, застегнутых сверху широким галуном, следуя в почтительном расстоянии, несет на руке еще мантилью на всякий случай. Лицо его выражает глубокое убеждение в важности подвига, совершаемого в настоящую минуту его госпожой, у которой кислое выражение лица превосходит всякое описание. Ей противны и горы, и осел, и погонщик, и каменистая дорога; но ведь за катанье на осле в горы платят деньги, -- следовательно, это удовольствие, и, во что бы то ни стало, надо им воспользоваться с четырех до семи часов пополудни. Можно ли человеку добровольно так себя мучить!? Зато полновесный венгерец, с отекшими лицом, затылком и ногами, который сейчас провалил мимо, с усилием опираясь на камышовую трость, -- не чета этим господам. Когда поутру у Шпруделя Лабицкий заиграл попурри из национальных венгерских песен, толстяк не выдержал: стал пошатываться, притопывать ногами и чуть не махнул венгерку; а ведь старику под шестьдесят лет! Спрашивается, какой музыкой можно заставить хотя бы одиннадцатилетнего англичанина сделать подобное неприличие?
Окрестные карлсбадские возвышенности на большое расстояние покрыты дорожками, взбирающимися зигзагами до горных вершин, высота которых доходит до 4000 футов. Всякий проезжий платит за весь курс около пяти рублей серебром. На сумму, образующуюся из этих сборов, магистрат поддерживает общественные здания минеральных вод, нанимает музыку и расчищает дорожки на публичных гуляньях. Положим, сумма, ежегодно собираемая, значительна, однако содержать в примерном порядке каких-нибудь 50 верст лесных дорожек -- тоже не безделица. В Германии курят табак все и всюду; но пойдите по какому угодно направлению в горы, вы не заметите на усыпанной песком дорожке ни конца сигары, ни желтого листка, ни сухой веточки. Говорят, все это метут рано поутру, когда никто еще не гуляет. С каждой вершины панорама окрестных гор плавает в голубом тумане, а в ясную погоду можно даже различить хребет, убегающий в Тироль. Растительность чудная. Очертания и переливы оттенков зелени нагорных лесов разнообразны, свежи и чрезвычайно мягки. Каждое выдавшееся дерево, каждая отдельная группа ветвей пышна и в тоже время просится в общую гармонию. Недаром, говорят, итальянские ландшафтные живописцы ездят в Германию писать деревья. К сожалению, в последние годы во многих здешних лесах показался червь, иссушающий целые дачи с быстротой, не позволяющей даже своевременно срубать пораженные деревья, стволы которых делаются затем ни к чему не пригодными. Само собою разумеется, мелкая промышленность загородных кофейных встречает вас почти на каждом шагу. Так как больным запрещается, во-первых, все горячительное, а во-вторых, всякое излишество в пище, то кушанье и напитки отпускаются полупорциями, а отношение количества кофе и сливок обозначается местным выражением. Спросите полпорции налицо (rechts), вам подадут большой фарфоровый кофейник и маленький сливочник; спросите полпорции наизнанку (verkehrt), получите то же самое в обратном содержании. В Карлсбаде можно убедиться во врожденном стремлении человека каким бы то ни было образом продлить свое я и увековечить его. Не один Гораций вправе сказать:
Воздвиг я памятник вечнее меди прочной!
-- все отвесные скалы, куда только могла достигнуть пишущая рука, все стены и балюстрады беседок испещрены именами лиц всех наций и состояний. В самых скалах вырезаны надписи или вставлены стихи на мраморных и металлических плитах. Сколько стихов итальянских, французских, немецких, английских, латинских, венгерских, русских, -- словом, на всех европейских языках! даже евреи не отстали от прочих и от правой руки к левой воспели Карлсбад. Разумеется, общею темою этих каменных альбомных страниц -- кипящий Шпрудель, вырывающийся из недра земли белым дымящимся фонтаном, у струй которого страждущие толпятся с надеждою в стесненной груди. Каковы самые стихи, можете судить по русскому образцу непоименованного автора, в пользу которого уже говорить краткость: