Письмо второе
I
Прогулка по пражскому шоссе. -- Sonntagsjäger. -- Студент. -- Переезд до Гофа. -- Баварская железная дорога и туннель. -- Франкфурт и кельнеры. -- Гейдельберг и знакомый англичанин.
Еще три дня, и я выеду из Карлсбада, в котором большую часть времени скучаю невыносимо. Вчера вечером в первый раз сделал не то, что другие, то есть пошел гулять перед самым захождением солнца в сторону пражского шоссе, и остался совершенно доволен. Прогулка не была преднамеренна, а пришла, как все хорошее, неожиданно и незаслуженно. Квартира моя в полугоре, недалеко от пражской заставы. Напившись вечернего кофе, я взошел было уж к себе на крыльцо, но, взглянув на часы, увидал, что только восьмой час. Спать рано, читать не хочется и в теле какая-то трезвость, неусидчивость. Что ж? -- пойду потаскаться, только не туда, где гуляют равнодушные энтузиасты -- мои злейшие враги. Есть чудное немецкое слово: воскресный охотник (Sonntagsjäger), человек, которому в будни и в голову не приходит охота, но в воскресный день он охотник. Тут ни жена, ни дети его не удержат, он -- Немврод. Такой тип у нас невозможен. Самый заваленный работой дворовый нейдет на охоту, если он в душе охотник, только за недосугом, -- зато в свободное время не разрядится для охоты, а наденет какое-нибудь тряпье, -- и поминай как звали. Он рад зайти в тридесятое царство, если кум дорогой не сманит в кабак. Но в Германии слово: "Sonntag" {"воскресенье" (нем.). } можно прибавлять к любому нарицательному дилетанта: воскресный живописец, воскресный музыкант, воскресный любитель поэзии, воскресный кавалерист и воскресный поклонник природы. Этих господ в Германии 99 на 100. Воскресный поклонник природы способен равнодушно пройти мимо самого роскошного явления, -- оно не озарит его своим сродством с вечно присущим идеалом, если предание или дорожник о нем умалчивают. Зато, чья бы рассеянная рука ни дернула засаленный шнурок этих кухонных часов, они сейчас зашипят и пошли щелкать: прекрасно, прелестно, бесподобно. У многих преувеличенные похвалы -- вывеска умения жить, признак тонкого образования. Мне случилось у одной загородной кофейни услыхать из уст весьма прилично и даже богато одетой дамы, рассказывавшей, вероятно, мужу и сестре способ приготовлять какой-то напиток из пива, вина, сахару, черного хлеба и еще чего-то, что это: "ах! небесно!" Ach! Himmlich! -- Ни одной русской женщине, я уверен, в голову не придет замешать ужасную бурду и назвать ее небесной. Говорить о превосходстве одного народа как народа над другим -- вздор. Люди везде люди. Но мне кажется, сравнивая настоящие моменты жизни двух наций, скорее всего получишь ответ, сличив их идеалы, принимая это слово в обширном значении. Политическая, гражданственная жизнь народа так многосложна, и по преимуществу вытекает из исторических данных, -- а идеал, хотя и подвержен тем же условиям, живет по преимуществу в душе, в крови, и передается вместе с жизнию из поколения в поколение.
Что -- родится вследствие исторической необходимости, но как -- дело индивидуального вкуса, последнее слово идеала. Вокруг каждой необходимой вещи есть тонкая ореола ненужного. Присматривайтесь к ней. Она, несмотря на свою внешность, чрезвычайно важна. Недаром говорят: литература-- зеркало народа. Но стены народной храмины все зеркальные, и народ бессознательно отражается не в одной литературе, но и во всех зеркалах того, что он делает, не в угоду необходимому, а отрадному.
Вот прочтите объявление о концерте тирольцев, которые поют сегодня на одной из соседних гор.
"Такой-то надеется заслужить внимание почтеннейшей публики рядом хоровых песен патриото-комических, задушевно-нравственно-чистых" (Gemüthlich-sittlichrein). Но для кого это напечатано? -- скажете вы. -- Для черни. -- Во-первых, в Германии нет резких различий каст, во-вторых, чернь не ездит по водам, а у тирольца ежедневно сбор огромный. Следовательно, в объявлении своем тиролец знает, в какую жилу попасть. Последние три слова умножают сбор на двадцать процентов. Не угодно ли у нас журналисту объявить, что с нового года в журнале будут исключительно помещаться нравственно-сатирические повести? Много ли у него найдется подписчиков? Я далеко не хочу сказать, чтобы идеал был живее и свежее в массе нашего народонаселения. Во многих еще местах у нас он не выражается даже резным коньком на кровле или писаными ставнями у старосты; -- но людей, в которых он пробудился, пугает нравственно-сатирическое не потому, что оно нравственно, а потому что плоско. Человек, любующийся нравственно-сатирическим, так же не лучше отворачивающегося от него, как говорящий: да-с не нравственней говорящего: да. -- Перед вами современный немецкий идеал, когда немец, с сияющим лицом, объявляет, что в их курфиршестве три туннеля, что Гейбель вышел двадцатым изданием, или что затевается процессия, в которой все цехи будут на повозках отправлять свои занятия, то есть портные шить, сапожники тачать, типографщики печатать и т.д. Теперь позвольте сделать вопрос. Согласны ли вы, что ни одна нация не могла породить "Фауста" как идеал и дать ему ту бронзовую форму, в которую его отлил Гете? Согласны. Исторический факт дает утвердительный ответ. Сличите же идеалы Гете и Шиллера, Канта, Шеллинга и Гегеля и т. д. с современными немецкими идеалами и скажите, понимаете ли вы что-нибудь? Я, с своей стороны, тут ничего не понимаю и умолкаю с намерением не возвращаться к этому предмету. Вот куда завели меня воскресные поклонники природы, а я только что медленно и равнодушно стал было взбираться на гору по пражскому шоссе. Вправо и влево то сплошные, то разделенные картофельными полями старинные дома. Глинистые скаты изрыты дождями, и перед каждым домом чернорабочие отдыхают за вечерним супом или перекликиваются, сидя на бревнах и каменьях, громкими гортанными звуками. Но вот, слава Богу, мостовая кончилась, и я на темном, почти черном шоссе. Город внизу, за моей спиной, а передо мной две роскошных долины, из которых бегущая влево опоясана цепью исполинских сводов, по которым шоссе ползет с горы на гору. Как хорошо это громадное сооружение, с его каменными перилами, горящими в лучах заходящего солнца, и серыми арками, опускающими тяжелые столбы в глубокий сумрак долины! Так как эта висящая дорога переброшена с менее возвышенных на более высокие горы и самые своды постепенно возвышаются, то становится страшно взглянуть через перила. Любуясь чудными сочетаниями лесной зелени на убегающих скатах, я незаметно прошел с версту по шоссе. На дне долины совершенная ночь, выше, у ног моих, чудный вечер, а рядом со мной и над головою еще день. Я остановился и закурил сигару. Не знаю, почему в золотом сиянии вечернего солнца так хороши на скате снопы пшеницы, преклонившиеся к земле над моей головою? А этот простой домик на полугоре подо мной, окруженный виноградником, небольшим овсяным полем и едва заметным лиловым паром! Попробуй художник срисовать весь ландшафт и проведи по нем вон ту лиловую каменную тропинку, которая полукругом ярко и невыразимо нежно опоясала темную зелень газона, -- скажут: шарж, и будут правы. Под самой мягкой, чувствительной кистью все эти краски закричат, а здесь все примирилось и сладострастно замирает под дыханием ночи. За мною раздавались звонкие шаги, и под ухом прозвучал свежий, молодой голос: "позвольте закурить сигару". Я оглянулся,-- передо мной стоял красивый молодой человек, в щеголеватом картузе, коротком сюртучке и черном галстуке, из-за которого вылезал отложной воротник ткацкой белоснежной рубашки. Небольшой чемоданчик, перекинутый на ремне через плечо, и толстая палка в правой руке довершали наряд.
-- Вы из Праги? -- спросил я, догадываясь, что передо мною студент.
-- Да, семестр кончен, и я иду на каникулы к матери.
-- А теперь в Карлсбад?