-- Да, переночую, напьюсь кофе, да и марш. Завтра буду дома.

Я совсем повернулся лицом к городу, намереваясь возвратиться домой вместе со студентом. Карлсбад с окружающими его горами и лесами совершенно потонул в ночном мраке, только из-за крайних вершин глядел разордевшийся вечер, а в царстве тьмы вставал яркий столб пламени, от которого дым подымался до багряного неба.

-- Что это, -- невольно вскрикнул я, -- не пожар ли?

-- Нет, -- сказал студент, весело отвечая на мой вопрос, -- какая-нибудь фабрика фарфоровая или хрустальная. Их тут множество. -- И вежливо и ловко поклонившись, он быстрыми шагами стал спускаться по наклонному шоссе. Пройдя шагов двадцать, студент затянул песню. Какой чистый, верный голос. Вот кому жизнь легка, -- бедному студенту. Прощай, Карлсбад, -- завтра утром окончательно уезжаю.

Попасть с парохода да с железных дорог в богемский дилижанс -- пытка. Тесно, душно, неловко. В ногах и под головой своя и чужая рухлядь, картонки, зонтики, палки, и во всей карете только и есть беспечных лиц, что у кондуктора да у почтаря, -- зато эти изверги, кажется, издеваются над нашими мучениями. Если в целом дне, необходимом на переезд из Карлсбада до Гофа, есть отрадные минуты, так только те, в которые вспоминаешь, что Карлсбад за спиной, а Гоф, с его железной дорогой, впереди, на закуску. Как нарочно, погода грустная. Дождик от времени до времени поливает и без того грязное шоссе. Горы точно под колпаками из матового стекла. Но вот последняя австрийская станция, и на козлы лезет обратный баварский почтальон. Веселя свое молодецкое сердце и только для формы подстегивая лошадей, плетущихся с ноги на ногу в гору, он выделывает такие адские трели на рожке, что, наконец, австрийского кондуктора проняло -- и он просит пощады. На самой баварской границе остановились пломбировать чемоданы, которые будут перерывать в Гофе. Около самой таможни, в двухэтажном доме, раздается жестокая скрипка, наигрывающая, при помощи гнусящего кларнета, флегматический вальс, а в окнах мелькают пары, напоминающие движения проселочных кузнецов при нарезывании винта. Баварский почтарь не выдержал. В желтых лосинцах и тяжелых ботфортах он пустился вальсировать вокруг деревенского храма Терпсихоры. Красные, от дождя отекшие пальцы, растопыренные в воздухе, щелкают под такт: раз, два, три, раз, два, три, -- и небольшие, заплывшее глаза тускло чернеют, как две червоточины на темно-багровом яблоке. Молодец! Пломбы приложены, бич хлопнул, и нас опять потащили с горы на гору. Мало-помалу серый день уступает свои права черной ночи, а о Гофе ни слуху, ни духу. В одиннадцать часов вечера что-то мелькнуло между деревьями. Что это за огоньки? Гоф? -- Гоф. -- Ну, слава Богу!

Пословица недаром говорит: "новые метлы метут хорошо". Несмотря на прекрасные здания и газовое освещение, многие станции на давнишних трактах железных дорог своими обыденными залами и комнатами для путешественников напоминают ту половину русских трактиров, которую половой, приглашая вас движением руки войти в комнату с органом, загораживает спиной и в которой вы мимоходом видите синие армяки и плисовые поддевки. Мрачно, грязно и каждый на глаза попадающийся предмет будто хочет сказать: "тут у нас все свои, -- не взыщут". В первом часу ночи пар свистнул, и мы покатили вдоль Баварии, к Франкфурту-на-Майне. Поутру, вместе с тенями ночи, улетали за нами влево последние седые очерки гор, и мы выкатили на равнину, там и сям усеянную городами и селами, и, за исключением тополей, частых полей, засеянных свекловицей, да виноградников, -- напоминающую среднюю полосу России. Лесов нет или очень мало, почва слегка волнуется и принимает степной вид. Что это за грязная речонка, бегущая параллельно с железной дорогой, по левую ее сторону? -- Это Майн. -- Неужели? -- Я назвал свои летучие заметки впечатлениями и ни за что не откажусь от такого названия. Быть может, в них найдутся противоречия, но меня они не пугают. Стараясь по возможности точно передать минутные впечатления, я думаю, что общее должно быть верно. Каждое лето идет дождь, дуют холодные ветры, падает град, а при конце все-таки можно сказать, было ли оно дождливо или нет. О Баварии, или, по крайней мере, о северной ее части, по которой проходит железная дорога, распространяться не буду, указав на бедность панорамы сравнением ее с средней полосой России. Но бедность бедности рознь. Есть бедность с кислым выражением и бедность, пышущая здоровьем. Может быть, я сравниваю пристрастным взором, но мне кажется, что в средней России скорее остановишься на уголке, в котором бы хотел докончить век, чем на этих бесприютных равнинах. Оставя на время северную часть Баварии, не могу не передать заключения, к которому невольно привели меня виденные мной в различные времена более или менее гористые части Германии, покрытые виноградниками, пересеченные каменными заборами, калитками у спусков по каменным плитам, с населением, носящим бессознательно и сознательно во глубине души идеал домовитости (Häuslichkeit) и дышащим, чем ниже слой общества, более и более той непосредственной идиллией, которая составляет основу германского характера.

Вот мое умозаключение. Кто бы ни воссоздавал Германии, изучив ее во всех возможных направлениях и описывая каждый пригорок и замок, каждого мужика и горожанина, каждое поле и даже сливу или яблонь, растущую за его канавою, -- он никогда не представит той полной и верной картины, которая всецельно возникает при внимательном чтении "Германа и Доротеи" Гёте. Только сняв очки предубеждения и изучив бессмертную идиллию Гёте, вы поймете тайный идеал Германии и наоборот. Но в какой мере этот идеал совпадает с вашим, уже не мое дело.

А ежели король идиллий не полюбит, --

Так просто он идиллии не любит.

Майн, уходивший во время нашего размышления влево набирать воды, подбежал снова к дороге с видом уже большего достоинства. Вместо скромных лодок он несет уже порядочные барки. Сейчас встретился поезд пехотных солдат. Это австрийцы, сменившиеся с караула во Франкфурте, возвращаются через Гоф в Богемию. Вот наконец-таки показались горы, и Майн, снова ходивший по воду, воротился на этот раз к дороге совершенным молодцом. Горы Спессарта невысоки, но скаты их довольно живописны и отчасти суровы, покрыты темными хвойными лесами и можжевельником. Рельсы железной дороги беспрестанно изгибаются, следя за излучинами долин. Но местами не было ходу и пришлось прибегать к туннелям. В одном из них, прорезающем хребет, наш поезд пробыл, по моим часам, три минуты. Принимая скорость только тридцати верст в час, получим длину туннеля в полторы версты. Это не безделица. При сооружении его, как говорят, не обошлось без несчастий. Массы земли, обрываясь, давили рабочих. -- Горы превращались в пригорки, леса в рощи, и мы снова вылетели на равнину, которая чем более приближается к Рейну, тем приветливее улыбается. Поля уже не поля, а сплошные сады, в которых между фруктовыми деревьями воз-делываются овощи и зерновой хлеб. Вот окрестные виллы, а вот и сам Франкфурт. -- Боже мой! неужели это Франкфурт, стоявший таким корифеем в моем воспоминании? Мне было двадцать два года, когда я видел его в первый раз. Не оттого ли показался он мне таким блестящим, громадным? Как он съежился, точно модель того Франкфурта, который жил в моем воображении до настоящей минуты. Да не может быть! Неужели это Цейле (главная улица)? Дома, магазины, гостиницы, -- да все не то. Это даже не Берлин, а уж далеко не Лейпциг, не Дрезден. Там есть свой особенный характер, своя физиономия, а это ново, чисто, и только. Жаль: еще одной иллюзией меньше! Даже досадно! В какой магазин ни заверни, израильская физиономия приветливо и подобострастно улыбается, не в силах скрыть радостного блеска черных, лукавых глаз. Один франкфуртский тип не уронит себя в моих глазах -- кельнер. Самый ловкий московский половой, перекидывающий в дверях два подноса с чашками и закусками из одной руки в другую, в сравнении с франкфуртским кельнером, медведь. Здешний кельнер разом несет порции десяти человекам и становит, или, лучше сказать, кидает перед каждым тарелку так, что она, не звякнув, завертится как волчок. Он никогда не забудет отданного ему приказания и не подаст одному того, что заказано другим. За то и честь ему и слава, и кельнер, получивший образование в одном из первоклассных франкфуртских отелей, обеспечен. Его во всей Германии принимают с радостию, за двойную цену в обер-кельнеры, а путешествующий франкфуртский обер-кельнер принят во всех немецких гостиницах со всевозможным почетом. Хозяин истощает все умение, желая угодить дорогому гостю, и в заключение не возьмет с него ни копейки. Однако, несмотря на баснословных кельнеров, я все-таки не останусь во Франкфурте. Не могу простить разочарования, которым он меня встретил. Ни его торговое, ни политическое значение меня не подкупают. Вперед! вперед! завтра же отправляюсь по железной дороге в Дармштадт, а оттуда в Страсбург, -- и прощай, Германия.