-- Нет, забыл. Что ж из этого?
-- То, что каждый месяц, в первое воскресенье, пускают в Версале воду, и там толпы народа. В обыкновенные дни еще можно не побывать в Версале, а иметь возможность видеть все фонтаны и не воспользоваться ею непростительно.
-- Стало быть, мы завтра идем?
-- Идем. Главные воды пускают от четырех до пяти пополудни, а железная дорога отходит и приходит в подобные дни через каждые полчаса. Приходите ровно в два часа к фонтану Тюльерийского сада, и мы отправимся.
-- Прекрасно! Прощайте. Благодарю вас.
V
Тряпичники. -- Ручные дикие голуби. -- Поездка в Версаль. -- Передний фасад дворца; малые и большие воды. -- Г-жи Перцова и Зайцева. -- Отъезд в Марсель. -- Дорога и дижонские туннели. -- Охота за утками. -- Город Марсель. -- Пароход "Капитолий" и южный берег Франции с моря.
Расставшись с приятелем и протаскавшись кое-как до обеда, я рано возвратился домой и взял книгу. Лень и дремота начали одолевать меня. Я прилег на постель и, продолжая читать какие-то небывалые, ни с чем не сообразные строки, уронил книгу и окончательно заснул. Когда открыл глаза, в комнате было светло и нестерпимо холодно. Я взглянул на часы -- пять часов. Заснуть снова нет возможности. Затоплю, по крайней мере, камин и почитаю. Когда сухие дрова, схваченные пламенем, стали трескаться, и хотя ногам стало потеплее, я встал и начал ходить по комнате, время от времени останавливаясь у окна, выходившего на улицу. Если в Париже бывает пора отдохновения, то это в часы раннего утра. Экипажи перестают греметь, и пешеходы мелькают все реже и реже. -- На противоположной стороне улицы, как раз против моего окна, лежали три кучи сору, которые я свободно мог обозревать, несмотря на довольно значительное между нами расстояние. Парижский уличный сор имеет свою особенную физиономию. Его пестрые кучи напоминают взъерошенную голову деревенского мальчишки, над которою ученики в цирюльне учатся закладывать папильотки. Только бесчисленным множеством товаров, которые нетерпеливые покупатели разворачивают на улице, бросая тут же обертку, можно объяснить массу бумажных обрывков, составляющих две трети парижского сору. На эти-то лоскутки бумаги ведется по ночам правильная, систематическая охота тряпичников (chiff oniers). Сколько раз, возвращаясь домой после десяти часов вечера, я натыкался на каких-то черных казуаров. Никогда не удавалось мне рассмотреть ни лица, ни костюма этих мрачных, долговязых фигур. Видишь только за их спиной большую плетеную корзинку, фонарь в левой руке и железный прут с крючком на конце -- в правой. Я удивлялся инстинкту и ловкости, с какой эта ночная птица подойдет к куче, осветит ее фонарем и, быстро расшвыряв сор железным прутом, торопливо клюнет крючком. Глаз наблюдателя едва может уследить за движением. Прут, по-видимому, невысоко подымается от земли, а между тем грязная корзина уже поглотила крючком подхваченную находку. В нынешнее утро судьбе угодно было показать мне тряпичников во всей красоте. Охотникам за птицами известно выражение: тяга. Весной, при захождении солнца, на полянах березовых лесов вальдшнепы с хриповатым скрипом начинают летать (тянуть) в известном направлении. Через час, когда почти совершенно смеркнется, они тянут в противоположную сторону.
В это утро я пошел на тягу шифоньеров в ту минуту, когда они из центра города возвращались к предместьям. Тяги продолжались не более десяти минут. Первый тряпичник, остановившийся у ближайшей к бульвару кучи, был огромный широкоплечий мужчина. Порванные рыжие сапоги, полосатые, полные, заплатами покрытые брюки, черный короткий плащ, висящий по плечам, как сальная ветошка трубочиста, и черная измятая шляпа, нахлобученная на красное лицо с багровым орлиным носом, придавали этому человеку, даже при дневном свете, какой-то фантастический вид. Он шел бодро, большими шагами, самоуверенно, чтобы не сказать надменно. Большая корзина за плечами была почти полна. Он раздвигал кучу одним движением прута и, небрежно клюнув крупную бумажку, быстро переходил к следующей куче. Не успел он скрыться из глаз моих, как у первой кучи показалась грязно-серая фигура приземистого старика. В нем уже не было и тени гордой удали его предшественника, а заметна была какая-то старческая копотливость. Он гораздо долее останавливался у каждой кучки, долго переворачивал сор, клевал бумажки с разборчивостью и сам, по-видимому, сознавал, что ему за молодежью не угнаться. Когда старик прошел, у первой кучи показалась толстая, безобразная, грязно-серая хромая женщина. Вся она с головы до ног скорее походила на толстую связку грязных тряпок, чем на живое существо. Хромая, с почти пустою корзиной, она подвигалась весьма медленно, с каждым шагом раскачивая свои тяжелые тряпки. Железный прут ее как-то сиротливо-задумчиво раздвигал опустевшие кучи, словно желая сказать: нет! благо мира сего не для меня. Когда раскачивающийся пук лохмотьев пропал за углом, я все еще не отходил от окна, выжидая нового явления. Действительно, минуты через две послышался тяжелый стук и пара дюжих лошадей, запряженных цугом в огромную двухколесную фуру, остановились перед окнами. В один миг рабочие побросали сор в телегу и очистили улицу. Стало быть, тяга кончена. На другой день без четверти в два часа я стоял в Тюльерийском саду у фонтана, подле маленького деревянного домика, построенного у круглого бассейна. Домик этот ночной приют лебедя, плавающего целый день по бассейну и потешающегося над деревянными обручами и корабликами, спущенными на воду детьми. К бассейну подошел мальчишка-блузник лет двенадцати и стал манить рукой красивую птицу, не обращавшую на его пантомимы ни малейшего внимания. В это время два диких голубя, которых я несколько раз видал, проходя Тюльерийский сад, прилетели и сели посреди бассейна пить из мраморной воды, так же мало, как лебедь, обращая внимание на присутствие людей.
-- Что это за голуби? -- спросил я мальчика.