-- Как нет? -- сказал обиженным тоном наполеоновский капитан. -- Спросите в лавке у такого-то.
-- У него нет.
-- Ну, так у такого-то.
-- Я послала, -- отвечала хозяйка, -- да не знаю, есть ли.
Ну, Розе. В двух шагах от Шампаньи, и не достанешь полубутылки вина. Наконец, явилась полубутылка сомнительного вида и хлопнула, как из ружья. Я предложил по бокалу капитану и его даме. Капитан поблагодарил и подвинул ко мне блюдо телятины, а вслед затем стал рассказывать о великой ретираде из сгоревшей Москвы, хваля русских на чем свет стоит. За что бы уже ему хвалить? -- не знаю. Между тем кондуктор затрубил, и в купе у меня не нашлось товарищей. Воспользовавшись простором, я закурил сигару, лег через все три или четыре места и приехал на станцию железной дороги сонный. На другой день за завтраком, в кофейне пале-ройяльской ротонды, попался мне на глаза знакомый француз, бывший моим руководителем в странствованиях по Парижу. Он уезжал на месяц в деревню, и по этому случаю мы давно не видались. Приказав поставить приборы на один столик, мы пустились во взаимные расспросы.
-- Ну, теперь вы огляделись в Париже, -- заметил француз, -- скажите, какое он на вас произвел впечатление? Мы, парижане, ко всему присмотрелись -- интересно суждение человека свежего. Со мной можете быть совершенно откровенны, настолько вы меня знаете.
-- Очень рад, что вы навели меня на эту тему, у меня у самого она вертелась в голове, и я не раз припоминал ваше выражение касательно немецких книг. Вы говорили, что они непостижимо дурно сделаны (mal-faits {плохо сделаны (франц.). }), в сравнении с французскими, из которых каждая, самая дрянная и пустая, так уложена, что читается легко, без сучка без задоринки.
-- Помню, помню. У нас вообще думают плохо и трудно, а писать гладко великие мастера; но к чему вы это вспомнили?
-- К тому, что отношу это ко всей парижской жизни, от улицы Риволи до Гипподрома, от последнего винтика в экипаже до первых брильянтовых серег за стеклом магазина, от художественной выставки до Большой Оперы все гладко, ловко, блистательно (bien-fait {хорошо сделано (франц.). }), a целое прозаично, мишурно и бессочно, как нарядный венский пирог, простоявший месяц за окном кондитерской.
-- Это горькая правда,-- подхватил француз,-- и тем более горькая, что чем дальше в лес, тем больше дров. Чтобы создавать великое, нужно жить внутренней жизнью и образоваться, а нам ни того, ни другого делать некогда. Мы не живем, а ищем пропитания, нас, за малыми счастливыми исключениями, не воспитывают, а дрессируют, и всех увлекает могучий водоворот лихорадочного движения. Не думайте, чтобы все были слепы, хотя б ко внешним событиям. Многие, например, видят, что новые широкие улицы нисколько не украшения Парижа, а удобные стратегические пути, что мало-помалу огромные дома, все более и более вытесняя мелкие квартиры, превратятся в богатые отели для иностранцев, и Париж, перестав быть французским городом, будет местом свидания всех народов. Но мы с вами изменить этого не в силах, а между тем я хотел о чем-то вас спросить, да забыл. -- Да, вспомнил. Знаете ли вы, что завтра первый воскресный день этого месяца?