-- Помилуйте, -- не в одних мансардах холодно. Я плачу двести франков за квартиру, ведь это с лишком шестьсот рублей в год, а хоть волков морозь.
-- Если вы непременно решились выехать послезавтра, то я приеду вас провожать.
-- Пожалуйста.
В назначенный день приятель сдержал слово. Дружески пожали мы друг другу руки, и снова в глазах моих замелькали полосатые нивы и виноградники, речки, пригорки и долины. Напрасно, по мере приближения к южному берегу, я приникал нетерпеливым взором к окнам вагона, стараясь уловить, не говорю привлекательную, но хотя бы милую местность. Пустынно, голо, так до самых сумерек и ночного мрака. Зато быстрота езды такая, какой мне нигде не приходилось испытывать, -- 60 километров в час, то есть около 55-ти верст. За две станции до Дижона, то есть почти на половине пути между Парижем и Лионом, местность совершенно дичает, и, отказавшись наотрез вознаграждать труд земледельца, употребила все усилия преградить пути сообщения. Переезд между станциями Влези-Ва (Blaisy-Bas) и Мален (Malain) представляет интереснейший образчик победы человека над природой. Железная дорога углубляется в кремнистую почву почти на протяжении версты и, врезавшись в нее на одиннадцать сажен, пропадает в горе на пять минут, то есть пробегает прямолинейным туннелем около пяти верст. Три года две тысячи человек неусыпно трудились над этой циклопической работой, и один этот туннель стоит десять мильонов франков. До самого Малена дорога не перестает бежать из туннелей на виадуки и с виадуков под туннели. В Лион мы приехали в полночь. За темнотой нельзя было решительно ничего рассмотреть, кроме яркого газового освещения мостов, переброшенных через Рону. Поезд остановился на полчаса, и желающие продолжать ночное путешествие пересели в новые вагоны. Я был в числе последних, и, усевшись в углу вагона, заснул под равномерно-бесконечный, из одних дактилей состоящий гекзаметр паровой машины. Когда я открыл глаза, было уже светло, хотя утренний холод задернул окна вагона нашим дыханием. Сидевший против меня англичанин, бессознательно забывая этикет, сдвинул себе серую шляпу на нос, и, наклоняя беспрестанно голову, принимал враждебный вид бодливого быка.
Я протер окно, -- что за чудо? Красная, сургучного цвета земля. Я протер глаза, нет, точно так! Вот и мужик пашет, и за ним раскрывается свежая, сургучного цвета полоса. Ну, верно так тому и следует быть. А каково-то местоположение? Пусто, голо. Вот вправо горы и на них старые замки да бедные остатки древнеримских зданий. Через час и прочие обитатели вагона проснулись, англичанин поправил шляпу и стал прямо, а рядом с ним сидевший француз стал осматриваться кругом, видимо желая завязать разговор. Местность изменилась. Мы уже вторую станцию проезжали мимо огромного озера, которое справа то приближалось к самой дороге, то пряталось за крутые берега, то широко сверкало на значительном расстоянии. Поезд остановился.
-- Что случилось? -- спросили мы у проходящего кондуктора.
-- Пережидаем охотников.
-- Каких охотников? -- крикнул я ему вслед.
-- За утками, -- подхватил француз, которому давно хотелось поговорить. Их, вероятно, будет человек четыреста или пятьсот, и они набьют на этом озере тысячи уток. Утки слетаются об эту пору большими стадами, и марсельские жители объявляют им генеральную битву. Часть охотников садится на лодки, взявши по два ружья, а часть остается на берегу, и когда испуганные птицы бросаются к берегу, их встречают новыми залпами. Убитых подбирают уже после. Мясо этих уток считается постным, и жир их, как рыбий, не застывает.
Не знаю, до какой степени безукоризненно верны слова француза, но часть его рассказа оправдалась чрез несколько минут самым блистательным образом. Мимо нас пронесся огромный поезд третьеклассных вагонов, набитых битком охотниками, из которых большая часть держала перед собою по два ружья. Когда эти господа пролетели, мы тронулись в свою очередь. Отлогие песчаные берега озера стали пестреть низкими в две, три и четыре шеренги насажанными деревьями, с темно-зелеными, серебром отливающими коронами. Это масличные деревья, которые, по-видимому, не нуждаются в черноземе. Не обращая внимания на болтовню соседей и почти не замечая мимо бегущих олив, я пристально смотрел вперед, несколько вправо. Я ждал. Вот, наконец, между темно-красной землей и темно-синим небом блеснула белая полоса. Нечего было спрашивать: ясно, что это Средиземное море. Белая полоса стала быстро разрастаться в ширину и в длину, покрываясь голубыми струями. Там и сям на ней мелькали еще белейшие пятна и наконец совершенно ясно обозначился корабль. Через полчаса мы были в Марсели. Не буду никому, ни даже самому себе, досаждать воспоминаниями о Марсели как городе. Это грустный провинциал, несмотря на свои площади, жалкие фонтаны, четырех- и пятиэтажные дома, старинные аллеи и сто пятьдесят тысяч жителей. Вы чувствуете себя в провинции. Отели плохи, черномазые люди лишены парижской ловкости, хотя в суровых чертах гораздо более энергии. Толпы еще разнороднее и пестрее, чем в Париже. Турки, греки и английские матросы на каждом шагу, но толпа снует без шума и без лихорадочной суеты. Непривлекательные магазины наполнены мануфактурными товарами низкого качества.