-- Как это можно, с этих пор домой! Мы прочли в афише, что сегодня публичный бал Гоф-Егер: так мы туда. Не хотите ли?
-- Пожалуй!
Опять коляска покатилась по аллеям совершенно стемневшего парка. Ехали, ехали; наконец и Гоф-Егер налицо. Ну, это другое дело. Сад пуст и темен. Большая полинявшая зала тоже скудно освещена. На стене, противу входа, поблекший театральный занавес.
-- Что, и тут театр?
-- Нет, это прежде игрывали, а теперь давно уже не играют.
-- Да где же публика, дамы?
-- Еще будут, а, может быть, и не будут.
Стеклянный коридор, в котором накрыты столы для ужина, не менее мрачного вида.
В зале, у дверей, стоит какой-то господин лет под сорок, великолепно расчесанный, в белом галстухе и таких же лайковых перчатках. Правая нога отставлена небрежно, и у него вообще предприимчивая осанка. Музыканты, взобравшись на авансцену, уселись спиною к занавесу и заиграли польку. Из сада вошли три дамы и сели на диван. Предприимчивый господин подошел к одной из них, сделал с нею круг польки, раскланялся и подошел к другой, проплясал с этою и подошел к третьей. Вошли три-четыре человека мужчин и еще две-три дамы.
Предприимчивый опять за свое. Наша молодежь уже завязала с дамами разговор. Подошел и я.