Разговор перешел к новостям и, естественно, остановился на самом крупном событии последнего времени -- смерти madame Гольц. При этом имени Федор Федорович закипел.
-- Не говорите, не говорите об этом человеке. Боже мой, боже мой, ах, какой каналья! Вы слышали, -- продолжал он, обращаясь к нам, -- что эта несчастная женщина наложила на себя руки, но вы ничего больше не слыхали?
Мы отвечали утвердительно.
-- Ну, так я вам все расскажу, чему был очевидцем. Дело было в воскресенье. Лавки были заперты, и народ отдыхал по домам. В пять часов мы, по обыкновению, сели обедать. Подавая пирожное, Петрушка докладывает, что полицейский унтер-офицер пришел. Так у меня сердце и екнуло. Господи! думаю, уж не пожар ли? Зачем прийти ему во время стола, в праздник? Бросив салфетку, я побежал в переднюю. Что случилось?
-- Ветеринарная докторша зарезалась, ваше высокоблагородие.
-- Где?
-- У себя на фатере. Народу, -- говорит, -- навалило полна улица. Я, -- говорит, -- у калитки поставил часовых, чтобы не таскались в дом да чего не украли, а сам побежал к вашему высокоблагородию.
-- Ну хорошо, -- говорю, -- вели мне духом запречь пролетку, а сам ступай и дожидайся меня там на месте.
-- Что случилось? -- стала спрашивать Маня. Не желая понапрасну пугать ее, я было стал говорить "ничего", да ведь разве их обманешь! Пристала, скажи, да и только. Делать нечего, говорю: madame Гольц скоропостижно умерла.
-- Ради бога! -- говорит, -- возьми несчастных детей, что они будут делать одни с пьяным отцом. -- Пролетку подали, а я так шибко погнал, что лошади, со стойки, по вашей улице даже подхватили. Наздрунов правду сказал. Народу полна улица, и все больше бабье, в праздничных шелковых головных платках. -- Прочь! Прочь! -- кричу. -- Держи к самой калитке! В сенях я заметил, что доски около чулана притоптаны кровью и кровавый след пошел в комнаты. Я растворил дверь, и что же, вы думаете, увидал? Надо вам сказать, покуда дали знать полиции, соседи вытащили труп из чулана, раздвинули обеденный стол посреди комнаты и положили на него покойницу. Хотели ее обмыть и прибрать, но Наздрунов разогнал всех. Сохраняя следы происшествия, он оставил только с детьми в спальне двух женщин, прося их не отворять дверей до моего приезда. Поэтому, когда я вошел, в столовой никого не было, кроме несчастной покойницы на столе и самого Гольца. Боже мой, боже мой! Вспомнить не могу! Представьте, на окне стоит до половины отпитой полуштоф водки, а Гольц пьяный-распьяный ходит со стаканом в руках вокруг стола, на котором лежит покойница, что-то бормочет и подпрыгивает. Я так и всплеснул руками.