-- Садись, -- сказал Богоявленский, указывая жирным пальцем на грязный кожаный стул. -- Рассказывай, что нового в городе и как вчера подвизался по части крючкотворства?
-- Алтухину важнейшее, могу сказать, прошенье смастерил и был за то подобающим образом ублаготворен очищенной. Даже целковнику приполучил; но "infandum regina jubes renovare dolorem!" {возобновлять несказанную скорбь ты велишь мне, царица! (Энеида) <лат>. (Примеч. А. А. Фета.)} попадья наша пронюхала и отняла. Орлом на меня, смиренного агнца, налетела: "In ovilia demisit hostem vividus impetus"; {Среди овечьих стад стремится за ловитвой <лат>. {Примеч. А. А. Фета.)} я было вспомнил reluctantes dracones {Потом кидается на раздраженных змей <лат.>. {Примеч. А. А. Фета.)}, да куда тебе, так и подхватила мой карбованчик. Много, говорит, вас дармоедов.
-- Дома доктор? -- спросил Гольц, остановись пред растворенным окном.
-- Дома, пожалуйте! -- отвечал Богоявленский.
Через минуту Гольц вошел в кабинет и, объяснив причину прихода, стал просить записки к фельдшеру.
-- Позвольте взглянуть на ваш зуб, -- сказал Иринарх Иванович, -- ну, батюшка, прибавил он, окончив осмотр, зуб, на который вы жалуетесь, совершенно крепок, и рвать его не следует. Вспомните-ка quae medicamenta non sanant ferrum sanat {То, что не лечат лекарства, лечит меч {лат.).}. Так сперва попробуем medicamenta, a ferrum -- то всегда у нас в руках. Вот ум сейчас поколдуем. Только с условием -- вполне слушаться врача, коли пришли!
-- О, конечно, конечно! -- промычал Гольц.
Богоявленский прошел в соседнюю комнату и, через минуту выходя, вынес кусочек ваты и пузырек.
-- Эту штуку вы положите на больной зуб и садитесь вот сюда на диван. Прекрасно, -- сказал он, когда Гольц уселся на указанном месте, -- а теперь потрудитесь снять ваши сапоги.
-- Помилуйте, зачем же? -- возразил Гольц.