-- И будут помнить, ваше величество, -- отвечал Кастельмелор таким странным тоном, что король невольно взглянул на него.
-- Что с тобой, граф? -- спросил он. -- Пока я еще не сделал того, что ты хочешь, ты мне льстишь, злой изменник, а когда я подписал эти мерзкие бумаги, ты больше не стесняешься... Мне кажется, что вы не любите меня, граф!
Кастельмелор испытывал страшные мучения. Каждое слово короля раздирало ему сердце как удар кинжала; как ни зачерствела его душа, однако в ней не исчезло еще окончательно всякое человеческое чувство. Вид несчастного государя, добровольно шедшего в западню, возбуждал в нем угрызения совести. Ему хотелось встретить какое-нибудь препятствие, чтобы борьбой поднять свое ослабевшее мужество.
Но ничего! Жертва сама протягивала шею под нож. Из двух бумаг, которые Альфонс подписал, не читая, по своей привычке, одно было приказание арестовать инфанта и королеву, обвиненных в оскорблении его величества.
Вторая же была просто отречение Альфонса от престола.
Таким образом, говоря несчастному королю, что это были последние бумаги, которые он подписывает, Кастельмелор говорил несомненную и ужасную истину, и когда король, смеясь, называл графа злым изменником, он называл его настоящим именем.
Кастельмелор отвечал, но таково уж было положение этих двоих, что его ответ роковым образом сделался новым намеком.
-- Ваше величество, -- сказал он, -- я иду, чтобы избавить вас от забот правления.
Эти слова произвели сильное впечатление на короля.
-- Ты лучший из друзей, граф, -- сказал он, смягчившись, -- иди и старайся устроить, чтобы наша охота была лучше всех, которые мне только случалось видеть.