-- На меня не обращали никакого внимания. Оргия разгоралась, становилась все шумнее, все отчаяннее.
"Его честью", видимо, одолевали животные страсти. Ежеминутно он подносил к губам молодой девушки хрустальный бокал. В его глазах выражалось пламенное желание... Но ее лица я все еще не видал.
Вдруг она с бокалом в руке встала и громко произнесла:
-- Генрих! Мой возлюбленный Генрих! За твое здоровье!
-- О, какая ужасная минута, Стефан! Я узнал сестру и понял все. Ее слова были откровением для меня. В припадке безумия она принимала бандита за своего любимого жениха, доброго, славного, благородного Генриха. Я громко вскрикнул, но шумное чоканье бокалов и рюмок заглушило мой крик, только один из бандитов услышал его и хлопнул меня салфеткой по лицу. Зверская ярость овладела мною. Нечеловеческим усилием я разорвал связывавшую веревку и скатился с подушек, на которые меня бросили.
-- Пожалуй, что ему нужно будет зажать рот, -- заговорили подле меня.
-- Нет, о ради Бога, нет! -- умолял я. -- Ради Бога, оставьте меня. Быть может, если сестра увидит или услышит меня, она придет в себя!
-- Этого-то мы и не хотим!
С этими словами меня опять связали и завязали рот салфеткой. Мне невозможно было ни кричать, ни пошевельнуться. Из разговоров всех присутствовавших я понял, что это была община разбойников. Ее постоянным местопребыванием был Лондон, но она разветвлялась далеко и за границу. Развалины Крьюсского аббатства служили ей местом безопасных оргий и убежищем в случае опасности. "Его честь" долго жил за границей, но теперь приехал в Лондон, чтобы осуществить широкие и дерзкие планы. Эта оргия была последней, и завтра вся шайка, получив необходимые инструкции, должна была рассеяться бесследно.
Все, что я рассказываю, Стефан, может тебе казаться невероятным, невозможным, но, тем не менее, это горькая истина, непреложность которой засвидетельствована могилой несчастной.