"Я отвѣдалъ портвейна, -- хорошъ, и отвѣтилъ какъ слѣдовало на любезный вызовъ почтеннаго Фабриціуса.
"На краю стола уже выстроилось девять бутылокъ, а пріятель не моргнулъ. Онъ ѣлъ основательно, не торопясь... наконецъ пересталъ говорить, изъ чего я заключилъ о его опытности, потому-что слова опьяняютъ почти такъ же, какъ и вино.
"Съ начала обѣда, я пилъ отъ всего сердца, но десятая бутылка показалась мнѣ двойною. Я струхнулъ, и въ первый разъ въ жизни мнѣ пришла мысль сплутовать въ игрѣ...
"Слуга-Батавецъ привязалъ мнѣ на шею огромную салфетку. Подставляя стаканъ, я отпустилъ узелъ, такъ-что между салфеткой и подбородкомъ образовалось свободное пространство.
"Конечно, я не могъ быть равнодушенъ къ потерѣ такого славнаго портвейна; но надо было рѣшиться, потому-что -- еще два стакана, и я бы провалился.
"Вино текло у меня по груди."
-- И фан-Прэттъ не замѣтилъ? прервалъ Альбертъ.
-- Между его глазами, блестѣвшими какъ карбункулы, и моимъ мокрымъ платьемъ была салфетка, отвѣчалъ Гётцъ.-- Послѣ этого, мнѣ, конечно, не трудно было держаться противъ почтеннаго Фабриціуса, который за одиннадцатой бутылкой звалъ меня отцомъ роднымъ... за двѣнадцатой съ горькими слезами жаловался, что Англичане, послѣ бельгійской революціи, ловятъ устрицъ до самаго Остенде... за тринадцатой поставилъ локти на столъ и сталъ разсказывать, какъ добывали они золото съ старымъ Гюнтеромъ Блутгауптъ...
"Эта исторія, которую онъ разсказалъ мнѣ только потому, что я былъ его отцомъ, вызвала у него продолжительный смѣхъ... я еще никогда не видывалъ Голландца счастливѣе! Онъ подпиралъ бока руками, пряталъ носъ въ стаканъ, бросалъ въ потолокъ салфетку, которую слуга-Батавецъ почтительно ловилъ и возвращалъ ему.
"-- А! славное время было!.. сказалъ онъ наконецъ, изнуренный судорожнымъ смѣхомъ.-- Пріятно будетъ теперь взглянуть на эти блутгауптскія стѣны... Да вы, господинъ баронъ, пьяны какъ бургомистръ!.. Вы что-то корчитесь!.. Вы упадете.