Она хотѣла улыбнуться, но слеза покатилась по морщинистой щекѣ ея; сухими, костлявыми руками закрыла она свое лицо и зарыдала.
Викторія оставила работу; идіотъ попрыгивалъ на скамьѣ и, прерывая свою безконечную пѣсню, кричалъ:
-- Ну, пошла же, кляча! ну, пошла!
-- Боже мой! говорила старуха: -- я не желала бы разставаться съ вами, бѣдныя дѣти... но въ мои лѣта тяжко страдать!.. Притомъ же, вотъ ужь двадцать-пять лѣтъ, какъ я плачу каждую ночь... Еслибъ ты знала, какъ я любила его!.. Добрый мужъ мой умеръ, благословляя его...
Викторія облокотилась на спинку кровати. Она не знала, какъ прервать разговоръ, возобновлявшійся каждый день и истощавшій послѣднія силы старухи.
-- Вотъ уже двадцать-пять лѣтъ, продолжала послѣдняя: -- какъ я не знаю покоя... Прежде мы были богаты, дочь моя, и всѣ говорили: "Реньйо счастливы"... У меня были прекрасныя дѣти... Ты помнишь, какъ я любила Пьера, твоего мужа! Жозефъ, мой второй сынъ... честный, благородный Жозефъ!.. Жанъ, крестный отецъ твоего старшаго сына... А дочери мои, какъ онѣ были хороши! Въ цѣломъ Парижѣ не было такихъ красавицъ!.. Да, правда, правда: Реньйо были счастливы!..
-- Успокойтесь, матушка; Богъ милостивъ; все поправится, сказала Викторія.
Старуха пристально посмотрѣла на нее, потомъ отвѣчала глухимъ голосомъ:
-- Мертвые не воскресаютъ!.. Потомъ мгновенная молнія блеснула въ потухшемъ взорѣ ея.-- Они завидовали семейству Реньйо. Да и было чему!.. Самыя выгодныя сдѣлки доставались намъ... мы занимали нѣсколько лавокъ... Помнишь, Викторія? крайняя лавка, которую мы занимаемъ и теперь... была моя; Пьеру, твоему мужу, принадлежали двѣ слѣдующія... потомъ была лавка Жана, потомъ Жозефа, и наконецъ моихъ дочерей... Отъ самой площади Ротонды до Колодезной-Улицы были лавки Реньйо, людей счастливыхъ, достаточныхъ, здоровыхъ и честныхъ...
Старуха замолчала и провела рукою по лбу, на которомъ выступали крупныя капли пота.