Одинъ видъ этой женщины внушалъ невольную тоску. Замѣтно было, что она долго, теривливо боролась съ горемъ, но наконецъ горе обезсилило ее... въ впалыхъ, тусклыхъ глазахъ ея видны были слѣды горькихъ слезъ...
Робко отворила она дверь въ прихожую и не смѣла войдтй. Важный лакей, заботившійся о томъ, чтобъ старуха не простудила теплой комнаты, попросилъ ее войдти.
Дрожащимъ, тихимъ голосомъ объявила она, что желала бы видѣть кавалера Рейнгольда. Важный Нѣмецъ отвѣчалъ ей то же, что онъ сказалъ Родаху, и старуха сѣла на скамью, въ самый отдаленный уголъ. Она сидѣла неподвижно, опустивъ голову на грудь; только изрѣдка, когда громче раздавался звукъ золота, она подымала голову и погружала взоръ въ ту сторону, откуда слышался звукъ.
Во взорѣ ея была какъ-бы жалоба отчаянія: то былъ взоръ человѣка, умирающаго съ голоду и смотрящаго на хлѣбы, выставленные въ окнахъ булочной...
Время проходило, и безпокойство выразилось на лицѣ старухи.
-- Позвольте узнать, сказала она, когда важный лакей проходилъ мимо ея: -- скоро ли мнѣ можно будетъ видѣть господина кавалера Фон-Рейнгольда?
-- Подождите, сударыня, подождите, спокойно возразилъ Нѣмецъ.
-- Мнѣ некогда ждать, робко проговорила старуха.
-- Такъ идите съ Богомъ.
Съ этими словами, Нѣмецъ повернулся и мѣрными шагами пошелъ въ другую сторону. Когда онъ воротился, бѣдная старуха встала, подошла къ нему и, глубоко вздохнувъ, сказала рѣшительнымъ голосомъ: