-- Другъ Іоганнъ, не хвастайся!.. Тутъ ты не укараулилъ... Что ты мнѣ сообщилъ? ничего!.. А между-тѣмъ, голубчикъ давно-то вертѣлся между нами. Хорошо, если еще твои земляки ничего не провѣдали.
-- Могу васъ увѣрить...
-- Пусть такъ!.. Твоя преданность не допускаетъ во мнѣ и тѣни подозрѣнія... но твердо ли ты увѣренъ, что въ этихъ скотахъ-Нѣмцахъ не родилось никакой недовѣрчивости?
-- Ко мнѣ? возразилъ Іоганнъ.-- Помилуйте!.. Они вѣрятъ, что я, какъ они же, умиляюсь памятью Блутгауптовъ... Если они мнѣ ничего не говорятъ, это потому-что сами не больше моего знаютъ.
-- Тѣмъ лучше.
-- Но какъ же вы-то узнали?
-- Это другое дѣло... долго разсказывать. Главное то, что мы его узнали и что тутъ нѣтъ никакого сомнѣнія. Мало того: такъ-какъ прилежаніе есть мать всѣхъ добродѣтелей, то мы, не теряя времени, принялись-было за дѣло, ухватились за первый случай.
-- И промахнулись?
-- Игра была у насъ вѣрная, продолжалъ Рейнгольдъ тономъ сожалѣнія: -- но... не повезло!.. человѣчекъ въ добромъ здоровьѣ, и намъ предстоитъ трудъ.
Іоганнъ взглянулъ на кавалера и сдѣлалъ значительный жестъ.