Деревянные, раскрашенные подъ мраморъ столы отставлены къ стѣнамъ, табуреты задвинуты подъ столы, и средина залы представляла довольно-обширное пространство, удобное для кадрили. Г-жа Табюро не содѣйствовала, но и не препятствовала этимъ распоряженіямъ.
Танцы начались. Бильярдная, освѣщенная двумя закоптѣлыми лампами, была пуста; въ саду также никто не блуждалъ подъ тѣнью базилики; всѣ были въ залѣ; все смѣялось, пѣло; во всемъ Парижѣ не было въ это время собранія болѣе-веселаго и привольнаго.
Впрочемъ, въ этомъ шумномъ обществѣ находился человѣкъ, непринимавшій участія въ общихъ удовольствіяхъ и сидѣвшій молча въ отдаленномъ пустомъ углу залы. Подлѣ него стояла фляжка съ водкой.
То былъ Фрицъ, старый блутгауптскій курьеръ. Онъ каждый вечеръ приходилъ сюда и пилъ,-- пилъ, что называется, до положенія ризъ.
Никогда ни съ кѣмъ не сказалъ онъ ни слова; только, подъ окончательнымъ вліяніемъ водки, губы его медленно шевелились, и онъ произносилъ что-то...
Еслибъ онъ пилъ не такъ откровенно, то въ харчевнѣ не оставили бы его въ покоѣ, потому-что никто не зналъ за нимъ никакого промысла, и никогда не приносилъ онъ вдовѣ Табюро ничего краденаго,-- а это было обязанностью каждаго посѣтителя. Впрочемъ, сказать правду, кто такъ пьетъ, тотъ можетъ обойдтись и безъ другаго порока.
Фрицъ быілъ почти уже на половинѣ своего графина. Покраснѣвшая, измятая шляпа лежала подлѣ него на столѣ; верхушка головы его была едва покрыта рѣдкими волосами, а отъ волосъ въ безпорядкѣ спускались длинныя густыя пряди; большая съ просѣдью борода падала на хилую грудь.
Онъ сидѣлъ опустивъ голову и поднималъ ее для того только, чтобъ поднести къ губамъ рюмку. Рука его дрожала, рюмка стучала о зубы. Среди блѣдныхъ, впалыхъ щекъ краснѣлись огненныя пятна, порожденныя пьянствомъ и томительною болѣзнью.
Въ мутныхъ, впалыхъ глазахъ не видно было ни жизни, ни мысли.
Тусклымъ взоромъ окидывалъ онъ окружавшую его толпу; потомъ голова его снова упадала на грудь, и смутныя, глухой лепетъ вырывался изъ посинѣлыхъ губъ.