Вмѣсто отвѣта, Жанъ закрылъ лицо руками.
-- Стало-быть, тебѣ очень-тяжело!.. тихо проговорилъ денди съ участіемъ.
Грудь Жана поднялась, онъ всхлипывалъ; руки опустились, и Политъ увидѣлъ лицо его облитое слезами.
Это страданіе глубоко, неожиданно поразило его. Онъ остолбенѣлъ и не находилъ словъ.
Жанъ первый прервалъ молчаніе.
Губы его шевелились; онъ говорилъ что-то несвязное, непонятное; Политъ слушалъ. Мало-по-малу, Жанъ одушевился: потребность больной души раздѣлить горе взяла свое; онъ разсказалъ печальную исторію домашнихъ несчастій, опасность мамы-Реньйо и невозможность удовлетворить безжалостныхъ кредиторовъ.
По-мѣрѣ-того, какъ онъ говорилъ, пошлыя, грубыя черты франта принимали выраженіе возраставшаго участія, въ лицѣ его, на которомъ обыкновенно отражалась только непроницаемая безпечность, теперь заиграло искреннее состраданіе.
-- Возможно ли? бормоталъ онъ: -- притѣснять такъ бѣдную женщину!
Когда Жанъ кончилъ, Политъ стиснулъ кулакъ и сильно стукнулъ тростью.
-- И все это отъ негодяя Іоганна! вскричалъ онъ.-- Чортъ меня побери, еслибъ я зналъ это, понесъ бы къ нему свои двадцать-пять су!.. А Рейнгольдъ, кажется, такая же деревяшка безчувственная... Обидѣть такую старуху! не правда ли, вѣдь мама-Реньйо очень-стара?