Мёжду-тѣмъ, ничего новаго не было между нимъ и хорошенькой дочкой Ганса Дорна, ничего, кромѣ нѣсколькихъ торопливыхъ словъ, выговоренныхъ шопотомъ, въ заключеніе которыхъ Францъ сказалъ: я вернусь...
Развѣ этого не довольно для того, чтобъ Гертруда могла знать все, чего надѣется отъ нея Францъ?
Можетъ-быть.-- Францъ ни въ чемъ не сомнѣвался; онъ еще никогда не былъ такъ веселъ.
Когда онъ взошелъ на лѣстницу Ганса Дорна, продавца платья уже давно не было дома: онъ ушелъ, не сказавъ дочери, когда воротится.
Гертруда была одна въ передней комнатѣ. Таинственный шумъ, который слышалъ Жанъ Реньйо, тогда еще не начинался.
Гертруда, по обыкновенно, вышивала. Она сидѣла у маленькаго столика, на которомъ помѣщались лампа и вся инструментальная мелочь, пригодная ея работѣ. Мысли веселыя и грустныя проходили въ умѣ ея другъ за другомъ, и всѣ отражались на ея миловидномъ личикѣ.
Она съ самаго утра не видала Жана. Чаще всего думала она о немъ: тогда въ чертахъ ея выражалось нѣжное чувство. Она любила Жана глубокой, истинной любовью; а Жанъ былъ такъ несчастливъ!
Но Гертрудѣ было шестнадцать лѣтъ. Въ эту пору жизни, печаль неустойчива: ее спахнётъ первая мимолетная радость. томъ, Гертруда думала, что ста-двадцати франковъ, скопленныхъ ея бережливостью, достанетъ мамѣ-Реньйо, чтобъ умилостивить своихъ преслѣдователей.
Время-отъ-времени, задумчивое, наклоненное лицо Гертруды вдругъ оживлялось. Она поднимала голову. Веселый блескъ игралъ въ глазахъ ея.
Тогда она опять являлась тою рѣзвой дѣвочкой, какою мы видѣли ее въ первыхъ главахъ нашего разсказа, -- веселою, доброю дѣвочкой, съ открытымъ сердцемъ, съ открытой душой: это былъ хитрый, острый ребенокъ, любящій смѣяться и играть мимолетной радостью.