Онъ взялъ одинъ пистолетъ.
Рейнгольдъ, дрожа всѣмъ тѣломъ, спрятался за кресломъ Малютки.
Фан-Прэттъ снова вступился.
-- У спокойтесь! сказалъ онъ.-- Успокойтесь, благородный Яносъ.. Запахните венгерку и спрячьте эти инструменты: они здѣсь неумѣстны... Мы въ Парижѣ, любезный товарищъ; а въ Парижѣ можно вѣдаться и безъ огнестрѣльнаго оружія.
-- Я люблю самъ вѣдать свои дѣла, отвѣчалъ Маджаринъ: -- пусть онъ сейчасъ же говоритъ; не то -- я размозжу ему голову!..
Онъ взвелъ курокъ пистолета, и по глазамъ Венгерца видно было, что угроза его не пустая.
Съ нимъ нельзя было разсчитывать ни на страхъ, ни на благоразуміе. Какова бы ни была опасность, но когда онъ хотѣлъ, для него все было возможно.
Грозная опасность развязала языкъ кавалеру. Увидѣвъ, что Маджаринъ сурово оттолкнулъ фан-Прэтта, онъ приподнялся на своя дрожащія ноги, испуганнымъ взоромъ обвелъ вокругъ,-- надежды на помощь нигдѣ не было. Авель Гольдбергъ, блѣдный и неподвижный, судорожно держался за ручки креселъ; Мира все еще стоялъ, опустивъ глаза въ землю и даже не видѣлъ опасности, висѣвшей надъ головою кавалера.
Что касается до г-жи де-Лорансъ, она сидѣла небрежно-граціозно, прислонясь къ спинкѣ креселъ: она смотрѣла на Маджарина, и въ глазахъ ея выражалось то любопытство, тотъ пріятный страхъ, которые ощущаетъ зритель драмы, когда актёру на сценѣ угрожаетъ мнимая опасность. Было въ глазахъ у ней, можетъ-быть, кое-что и другое, потому-что Маджаринъ былъ въ эту минуту величественъ.
-- Клянусь честью! пробормоталъ Рейнгольдъ, задыхаясь: -- я не получалъ вашихъ векселей, синьйоръ Яносъ...