Михаилъ Федоровичъ Фроленко вышелъ изъ бѣдной семьи, видѣвшей много нужды и горя. Когда въ Шлиссельбургѣ онъ писалъ свою семейную хронику, то далъ ей названіе: "Семейство Горевыхъ", намекая этимъ на горькую жизнь своихъ родныхъ. Его отецъ былъ отставнымъ фельдфебелемъ и служилъ смотрителемъ каменноугольныхъ копей въ Кубанской области въ 10 верстахъ отъ небольшого укрѣпленія Хумара, а мать, рано оставшись вдовой, билась вмѣстѣ сь дочерью всю жизнь изъ-за куска хлѣба и умерла въ богадѣльнѣ, къ великому огорченію сына, безсильнаго помочь ей въ стѣнахь Шлиссельбургской крѣпости. Тщетно просилъ онъ департаментъ полиціи разрѣшить ему посылать матери тотъ небольшой заработокъ, который могъ бы сколотить физическимъ трудомъ въ тюрьмѣ. Въ этомъ ему было отказано, но самъ департаменть рѣшилъ послать ей изъ казенныхъ суммъ 50 рублей; однако, вскорѣ извѣстилъ, что Тифлисская полиція возвратила деньги обратно, такъ какъ измученная старуха уже умерла. Эта гордая, любившая независимость женщина, всегда жившая своимъ трудомъ, никогда никому не обязывавшаяся и ненавидѣвшая современныя формы филантропіи, умерла, униженная, какъ разъ въ одномъ изъ ненавистныхъ ей учрежденій, заставивъ преданнаго ей сына страдать невыразимо.
На грошевыя деньги, которыя мать съ трудомъ собирала поденщиной и швейной работой, Михаилъ Федоровичъ учился сначала въ жандармскихъ казармахъ у писаря (въ Ставрополѣ Кавказскомъ, гдѣ онъ и родился), а потомъ у отставного чиновннка, забулдыги и пьяницы, обремененнаго громадной семьей и cъ трудомъ прокармливавшаго себя и дѣтей рублевыми взносами, которые его ученики дѣлали ежемѣсячно. Инспекторъ училищъ, при посѣщеніи этой частной школы, обратилъ вниманіе на мальчика и принялъ его въ уѣздное училище, гдѣ тотъ и пробылъ 5 лѣть. Учился Михаилъ Федоровичъ хорошо. Въ послѣдній годъ на экзаменѣ по географіи онъ возбудилъ интересъ въ самомъ губернаторѣ, присутствовавшемъ при этомъ. Изъ всѣхъ учениковъ онъ одинъ хорошо рисовалъ географическія карты. Къ ужасу учителя, его превосходительство задалъ нарисовать Волгу, чего ученики по курсу не проходили. Но Михаилъ Федоровичъ вышелъ съ честью изь этого искуса. Губернаторъ ласково разспросилъ его и, узнавъ, что по бѣдности онъ не можетъ поступить въ гимназію, сказалъ: "Приходи ко мнѣ, я устрою это"... Осенью, сь дѣтской довѣрчивостью, мальчикъ отправился во дворецъ губернатора, который, какъ и слѣдовало ожидать, и не подумалъ вспомнить о немъ: его просто не приняли тамъ. Однако, сь помощью добрыхъ людей Михалъ Федоровичъ все же поступилъ въ Ставропольскую гимназію и въ свое время кончилъ ее. Вмѣстѣ съ однокурсниками, такими же бѣдняками, онъ добрался до Петербурга съ тѣмъ, чтобы поступить въ Константиновское военное училище. Но это не удалось, и послѣ многихъ мытарствъ по разнымъ высшимъ учебнымъ заведеніямъ, онъ поступилъ, наконецъ, въ Технологическій Институтъ. Это было въ 71 году, въ годъ процесса нечаевцевъ (Успенскій, Ткачевь, Кузнецовъ, Прыжевъ и др.). Михаилъ Федоровичь живо помнитъ интересъ, съ которымъ учащаяся молодежь относилась къ этому громкому дѣлу. Вмѣстѣ, съ другими студентами онъ старался проникнуть на засѣданія суда, не это не удалось. Опредѣленнаго плана насчеть будущаго у него тогда еще не было, и на слѣдующій годъ онь переѣхалъ въ Москву и поступилъ въ Петровско-Разумовскую Земледѣльческую Академію, гдѣ еще была свѣжа память объ убійствѣ Иванова: молодежь этого заведенія первымъ долгомъ отыскивала мѣсто трагическаго происшествія, тотъ гротъ, гдѣ совершено было это печальное дѣло...
Въ Петровско-Разумовскомъ Фроленко жилъ уроками и получалъ маленькую стипендію, воспоминаніе о которой, какъ о безполезной тратѣ общественныхъ денегъ, тяготило его чуткую душу даже въ стѣнахъ Шлиссельбурга, такъ какъ студентомъ, въ тѣсномъ смыслѣ слова, М. Ф. былъ, по правдѣ сказать, плохимъ и занимался больше сходками, студенческими дѣлами, чтеніемъ и дебатами. Его матеріальное положеніе было изъ рукъ вонъ плохо. По временамъ случалось буквально голодать, и въ Шлиссельбургѣ онъ чрезвычайно мило разсказывалъ, какъ въ одинъ весьма критическій въ этомъ отношеніи день, перебравъ всѣ рессурсы и источники займовъ и денежныхъ оборотовъ, онъ рѣшилъ, что ему ничего не остается, какъ только искать чего-нибудь на улицѣ. "Я былъ увѣренъ, говорилъ онъ, что въ такомъ большомъ городѣ, какъ Москва, ежедневно происходятъ потери, и не можетъ быть, чтобы въ этотъ день кто-нибудь чего-нибудь не потерялъ". Съ этой увѣренностью онъ пошелъ бродить по улицамъ, упорно глядя себѣ подъ ноги и ища глазами по землѣ... Онъ исколесилъ такимъ образомъ много улицъ и переулковъ... Всѣ поиски были напрасны... Но вотъ онъ видитъ небольшой буроватый комочекъ... поднимаетъ, развертываетъ... и, о радость! оказывается, что это двѣ смятыя рубленыя бумажки... Нечего и говорить, что въ этотъ вечеръ на столѣ его мансарды были хлѣбъ и колбаса, чай и сахаръ.
Среди этого полуголоднаго существованія, подрывавшаго силы молодого организма, одна мысль тревожила и занимала М. Ф.: какъ надо жить? Что долженъ человѣкъ дѣлать? И, такъ какъ жить для себя -- невозможно, то какого рода пользу приносить обществу? Какъ служить народу?..
Вмѣстѣ съ другимъ петровцемъ -- Аносовымъ, состоявшимъ въ московскомъ кружкѣ чайковцевъ, онъ началъ первые практическіе шаги на почвѣ альтруистической дѣятельности. Они подобрали молодыхъ рабочихъ и стали обучать ихъ грамотѣ, ариѳметикѣ и другимъ предметамъ въ размѣрѣ низшей школы. Но идеаломъ обучаемыхъ юношей было занятіе торговлей, и меркантильные инстинкты этихъ учениковъ внушали отвращеніе безкорыстнымъ подвижникамъ -- учителямъ...
Бросивъ эту затѣю, весной и лѣтомъ 1874 г. Михаилъ Федоровичъ совершилъ вмѣстѣ съ тѣмъ же Аносовымъ путешествіе на Уралъ, съ наивно-простодушной вѣрой найти тамъ квинтъ-эссенцію русскаго революціоннаго духа. Носителями его предполагались "бѣглые" изъ Сибири и сектанты-"бѣгуны". По представленію путешественниковъ, Уралъ долженъ былъ кишѣть этими бунтарями и протестантами противъ существующаго строя, и соціалистамъ-пропагандистамъ стоило лишь войти съ ними въ соприкосновеніе, чтобы безъ особеннаго труда завербовать эти энергичные элементы въ революціонную армію. Совершивъ большое путешествіе на пароходѣ, но большею частью пѣшкомъ, неопытные, неумѣлые и всегда голодные, переодѣтые въ крестьянское платье, путники основались кое-какъ на одномъ плохонькомъ заводѣ и, потерявъ мѣсяца три, возвратились во-свояси, не видавъ въ глаза ни одного сектанта, ни одного бѣглаго.
По прибытіи въ Москву оказалось, что М. Ф. долженъ сдѣлаться нелегальнымъ, потому что тамъ до ухода въ Пермскую губернію на его имя была открыта столярная мастерская, гдѣ интеллигенты обучались ремеслу. Одинъ юноша, посланецъ Войнаральскаго, скомирометировалъ этотъ адресъ, а въ то время малѣйшее подозрѣніе, пустая записка или оговоръ были достаточны, чтобы поплатиться нѣсколькими годами предварительнаго заключенія. Нежеланіе ни за что, ни про что сѣсть въ тюрьму разъ навсегда оторвало М. Ф. отъ всѣхъ узъ и благъ легальнаго и буржуазнаго существованія. Во время процесса 193-хъ онъ числился привлеченнымъ, но не разысканнымъ. Такъ съ 74 г. онъ жилъ жизнью революціонной богемы, безъ постояннаго имени и пристанища, среди ряда странныхъ метаморфозъ и чудесныхъ приключеній, герой и бродяга, не знающій, кѣмъ и чѣмъ онъ будетъ завтра, гдѣ и какъ кончить свое сегодня. Долго не попадая въ руки искавшей его полиціи, онъ велъ это фантастическое и безпокойное существованіе до 17-го марта 1881 года, когда былъ схваченъ въ Петербургѣ близъ квартиры Кибальчича, гдѣ была устроена западня. За этотъ періодъ 74--81 гг. его жизнь полна скитаній и героическихъ дѣлъ. Необычайная искренность, простота и отвращеніе къ фразѣ и къ теоріи были его характерными чертами въ тотъ періодъ. Онъ не любилъ говорить и относился съ нескрываемымъ пренебреженіемъ ко всякимъ отвлеченнымъ спорамъ и разглагольствіямъ. Если бы въ организаціи такого взгляда придерживались всѣ -- это было бы большое зло: революціонная партія должна имѣть своихъ теоретиковъ и своихъ ораторовъ, которые не только умѣютъ, но и любятъ поговорить... Но если бы она состояла исключителмю изъ послѣднихъ, -- дѣло было бы еще хуже...
Разсудительный и хладнокровный, человѣкъ практики, какимъ онъ былъ, Фроленко имѣлъ громадный вѣсъ въ организаціи. Ни одно серьезное дѣло не обходилось безъ того, чтобъ "Михайло", какъ его звали товарищи, не былъ призванъ для совѣта или участія. Психологія революціонера еще ждетъ своего изслѣдователя и художника, но великое "исканіе" души неукладывающеися въ нормы существующаго, есть одна изъ характернѣйшихъ чертъ этой психологіи. Просматривая жизнь Михаила Федоровича, какъ нельзя болѣе убѣждаешься въ этомъ. На свободѣ -- онъ искалъ путей и средствъ, какъ перестроить жизнь и передѣлать самихъ людей. Сначала студентъ-технологъ, студентъ-агрономъ, затѣмъ -- членъ кружка чайковцевъ, учитель-нропагандистъ; потомъ, на ютъ, вмѣстѣ съ Дебагоріо-Мокріевичемъ и М. Ковалевской, -- бунтарь, прислушивающійся къ народному броженію, чтобы поднять массовое возстаніе... Позднѣе -- участникъ Липецкаго и Воронежскаго съѣздовъ, членъ партіи Народной Воли и агентъ Исполнительнаго Комитета... Что это, какъ не духъ мятежника, который смотритъ на жизнь, какъ на зданіе, въ которомъ тѣсно жить и которое, такъ или иначе, надо перестроить? Въ той или иной фазѣ своей пестрой карьеры онъ всегда былъ подобенъ человѣку, который ходитъ въ темномъ русскомъ царствѣ, словно въ подземельѣ, и тяжелымъ молотомъ нащупываетъ слабое мѣсто: "Сезамъ! Отворись!.. Свѣтъ и свобода -- придите! Простой, необыкновенно скромный, безъ всякой мишуры и блеска, онъ принадлежитъ къ людямъ, которые ничего не теряютъ отъ того, что стоишь къ нимъ близко. Напротивъ, чѣмъ больше узнаешь его, тѣмъ больше любишь. Если героизмъ состоитъ въ томъ, чтобы становиться въ положенія огромнаго риска, хладнокровно и отважно совершать самыя опасныя дѣла, относясь при томъ къ совершенію ихъ, какъ къ самому обыденному поступку, то Фроленко, несомнѣнно, истинный геній! Освобожденіе въ 77 г. Костюрина изъ тюрьмы въ Одессѣ, еще болѣе чудесное освобожденіе въ 78-мъ г. трехъ товарищей изъ Кіевской тюрьмы (Стефановича, Бохановскаго и Дейча), -- эти дѣла, осуществленныя единоличными силами съ громаднымъ рискомъ для себя и безъ малѣйшаго риска чужой жизнью, не могутъ не внушить восхищенія къ ихъ исполнителю и навсегда останутся одною изъ самыхъ блестящихъ страницъ нашей революціонной исторіи. Въ Херсонскомъ банкѣ, безкровно, черезъ подкопъ добывающій средства на дѣло революціи; въ желѣзнодорожной сторожкѣ на 10-й верстѣ подъ Одессой караулящій царскій поѣздъ; роющій минную галлерею на Малой Садовой, -- онъ вездѣ одинъ и тотъ же: спокойный, невозмутимый, самоотверженный и великій...
Осужденный въ февралѣ 1882 года по процессу 20-ти, онъ вмѣсто казни былъ заключенъ сначала въ Алексѣевскій равелинъ Петропавловской крѣпости, а потомъ, въ 84 г., перевезенъ въ Шлиссельбургъ.
Болѣе, чѣмъ кто-нибудь испыталъ онъ на себѣ страшныя послѣдствія заключенія въ этихъ казематахъ. Онъ страдалъ цынгою, ревматизмомъ и чѣмъ-то въ родѣ остеоміэлита, такъ что долгое время не владѣлъ рукой и былъ совершенно глухъ, -- и, кажется, ни одна система органовъ не осталась у него не пораженной какимъ-нибудь недугомъ.