Въ тюрьмѣ его умъ усиленно работалъ, и насколько въ жизни онъ былъ практикомъ, презиравшимъ всякую отвлеченности настолько же въ заключеніи сталъ метафизикомъ. Онъ пересмотрѣлъ всѣ свои убѣжденія, начиная съ религіозныхъ... Вопросъ о бытіи личнаго Бога долго занималъ его, тѣмъ болѣе, что первымъ товарищемъ его по гулянію (въ Шлиссельбургѣ) былъ Исаевъ, въ тюрьмѣ увѣровавшій въ милосерднаго Бога и страстно прильнувшій къ религіи, утѣшавшей его въ скорбяхъ. Преодолѣвъ, наконецъ, свои сомнѣнія, М. Ф. съ сожалѣніемъ говорилъ потомъ, что богъ безличный, богъ отвлеченный, богъ -- въ смыслѣ Идеи истины и добра, міровой души и т. п.-- не даетъ ему удовлетворенія, что онъ хотѣлъ бы Бога, какъ его рисуютъ наивные иконостасы деревенскихъ храмовъ: Бога, -- въ видѣ сѣдого, какъ лунь, старца, сидящаго на облакахъ и благосклонно взирающаго оттуда на весь міръ...
Въ области экономики онъ подвергъ критикѣ трудовую теорію стоимости Маркса и сталъ ея противникомъ въ духѣ Бема-Баверка, какъ потомъ оказалось. Въ области политики, забывая за тюремными стѣнами жизнь, какъ она есть, съ ея вынужденной кровавой борьбой и невозможностью широкой культурной дѣятельности въ рамкахъ полицейскаго государства, онъ все время мечталъ о школахъ и народныхъ университетахъ, библіотекахъ и артеляхъ...
Даже сама наука не избѣжала его анализа. Вопреки Ньютону и всей честной компаніи, онъ трактовалъ силу тяжести на свой особый ладъ, и самъ Дарвинъ не остался въ его глазахъ незыблемымъ авторитетомъ, такъ какъ въ дружескихъ бесѣдахъ онъ развивалъ какую-то свою собственную теорію происхожденія организмовъ на землѣ... Вообще, худо ли, хорошо ли, но Фроленко ни въ какихъ своихъ взглядахъ не подчиняется существующимъ ученіямъ и теоріямъ, прививаемымъ съ дѣтства и въ юности въ средней и высшей школахъ, и ко всѣмъ явленіямъ относится своеобразно и не по шаблону. Спорить съ нимъ въ этихъ областяхъ невозможно, но нельзя отрицать, что въ мірѣ, гдѣ все приглажено и подчищено, гдѣ всѣ похожи другъ на друга, такой человѣкъ имѣетъ своеобразную привлекательность: онъ рѣшительно не похожъ на другихъ, и на всемъ бѣломъ свѣтѣ есть только одинъ, а не нѣсколько Фроленко... Другого подобнаго -- нѣтъ!
Въ 1904 г. М. Ю. Ашенбреннеръ, ближайшій другъ его, съ которымъ послѣдніе годы онъ короталъ время на гуляньи въ безконечныхъ бесѣдахъ или чтеніи вслухъ, вздумалъ просвѣтить его насчетъ философіи. Самъ -- великій любитель и даже знатокъ ея, Атненбреннеръ прежде всего хотѣлъ убѣдить друга въ необходимости и полезности философіи. Онъ прочелъ ему цѣлый рядъ лекцій, гдѣ были Спиноза, Кантъ и Гегель, Вундтъ и Риль... Михаилъ Федоровичъ слушалъ все терпѣливо и внимательно, воспринимая съ небольшими возраженіями всевозможныя философемы. Ашенбреннеръ былъ въ восторгѣ и на сторонѣ хвалился своими успѣхами. Наконецъ, курсъ кончился, и философскіе трактаты были сложены на полку.
Каково же было негодованіе учителя, когда дня три спустя послѣ этого ученикъ поднялъ форменный бунтъ: онъ заявилъ, что существованіе философіи, какъ отдѣльной дисциплины, безцѣльно, безполезно и нелѣпо; что она ничего не даетъ, ничему не учитъ и не помогаетъ, и что въ концѣ концовъ всѣхъ философовъ отъ Канта и до Риля онъ посылаетъ къ чорту! М. Ю. Ашенбреннеръ былъ оскорбленъ въ своихъ лучшихъ чувствахъ...
Однако, дружба осталась между ними нерушимой.
Родившись на Кавказѣ, Михаилъ Федоровичъ страстно любить югъ съ его тепломъ и солнцемъ. Тоска по солнцу, котораго въ тюрьмѣ такъ мало, проходитъ красной нитью въ его тюремныхъ настроеніяхъ.
Въ этомъ отношеніи характерно стихотвореніе, составленное имъ въ головѣ, въ Алексѣевскомъ равелинѣ, и записанное только въ 1887 г., когда въ ІІІлиссельбургѣ дали письменныя принадлежности.
По формѣ -- это, быть можетъ, и не настоящіе стихи, но всякій, у кого есть душа, я думаю, будетъ тронутъ безъискусственными нотами тоски, которая звучитъ въ нихъ.
Въ камерѣ грязной, сырой и холодной