Михаилъ Васильевичъ Новорусскій вышелъ изъ среды того низшаго сельскаго духовенства, жизнь котораго по матеріальнымъ и моральнымъ условіямъ мало чѣмъ отличается отъ жизни нашего крестьянства.
Его отецъ былъ псаломщикомъ въ селѣ Новой Руссѣ демянскаго уѣзда Новгородской губ.; тамъ въ сентябрѣ 1861 г. и родился М. В. Вся домашняя обстановка была чисто крестьянская, съ обиліемъ нужды и всякихъ горестей. Дѣтей было 13 человѣкъ (изъ нихъ отъ болѣзней умерло семеро); М. В. былъ не изъ старшихъ, но, какъ и во всякой крестьянской семьѣ, ребенкомъ ему приходилось няньчить младшихъ братишекъ и сестру. Порой это такъ досаждало ему, что у него осталось воспоминаніе, какъ отъ всей дѣтской души онъ желалъ смерти одному изъ своихъ питомцевъ, и какъ горько потомъ плакалъ и упрекалъ себя за злыя пожеланія, когда смерть дѣйствительно унесла докучливаго братишку, мѣшавшаго ему играть на улицѣ. Нужда, при обиліи дѣтскихъ ртовъ, была такъ велика, что каждый кусокъ былъ на счету, и старая ворчливая бабушка, присматривавшая въ избѣ во время работъ родителей въ полѣ, отравляла жизкь вѣчно голоднымъ ребятамъ своей воркотней и попреками за неутолимый аппетитъ.
Первоначальное воспитаніе М. В. получилъ, какъ всѣ деревенскія дѣти, -- на улицѣ. Съ цѣлой ватагой сверстниковъ онъ рыскалъ но нолямъ и болотамъ, проводя цѣлые дни въ лѣсу или на рѣкѣ, и, вообще, велъ жизнь "естественнаго" человѣка, какъ ведутъ заброшенныя дѣти нашихъ селъ и весей. Эта нищета и вѣчная забота о завтрашнемъ днѣ, царившія дома, жизнь въ тѣснотѣ и удушьи. исполненномъ мелкихъ хозяйственныхъ дрязгъ, рано раскрыли передъ М. В. всю оборотную сторону человѣческаго существованія, -- и онъ вышелъ закаленнымъ противъ всякихъ матеріальныхъ невзгодъ и глубокимъ реалистомъ, для котораго иллюзій, кажется, не существуетъ. Кромѣ того, изъ него вышелъ человѣкъ труда, не знающій ни устали, ни апатіи, ни даже передышки. Побратимство или, лучше сказать, полное сліяніе въ дѣтствѣ съ окружающей средой тоже наложили на М. В. свою печать, давъ ему полное знаніе народа. Но съ виду, пожалуй, холодное и критическое отношеніе къ деревенскому люду, вынесенное изъ блмзкаго сношенія съ обнаженнымъ отъ всякихъ прикрасъ мужикомъ, скрываетъ въ немъ глубокую сдержанную любовь къ этимъ пасынкамъ жизни. Выйдя изъ духовнаго сословія, М. В. прекрасно знаетъ и эту среду, въ которой тѣни едва ли не больше, чѣмъ во всякомъ другомъ сословіи, но всѣ недостатки и темныя стороны и до сихъ поръ не погасили въ немъ любовнаго отношенія къ этому своеобразному мірку. Самаго поверхностнаго знакомства съ М. В. достаточно, чтобъ открыть это подводное теченіе въ душѣ его.
Подготовленный старшими братьями, онъ былъ свезенъ на савраскѣ въ старорусское духовное училище со скуднымъ запасомъ необходимой одежды и небольшимъ гостинцемъ для ублаженія ближайшаго начальства. Оттуда, какъ потомъ и изъ семинаріи, онъ возвращался домой на каникулы пѣшимъ ходомъ, чтобы снова окунуться въ домашнюю тѣсноту и деревенскій просторъ.
Оттого его связь съ деревней, съ ея жителями, бывшими товарищами игры, уцѣлѣла и до сихъ поръ, и по выходѣ изъ Шлиссельбурга, при посѣщеніи родныхъ мѣстъ, деревня встрѣтила его трогательнымъ привѣтомъ, какъ плоть отъ плоти своей. Его бывшіе товарищи устроили ему встрѣчу, ясно показавшую, что память о немъ все время сохранялась, и загадка о его судьбѣ не осталась ими неразгаданной.
Дальше я скажу словами самого М. В.
"По обычаю своихъ предковъ, я проходилъ всю духовную школу, но всѣмъ тремъ этажамъ -- духовное училище, семинарію и академію. При этомъ съ 17 лѣтъ учился и содержался на казенный счетъ и, такимъ образомъ, въ общей сложности около 28 лѣтъ {Считая и содержаніе въ тюрьмѣ въ теченіе 18 1/2 лѣтъ.} состояніе государственнымъ пансіонеромъ... Мальчикъ я былъ способный и шаловливый; но послѣднее свойство вытравила школа, а первое -- направила на свойственную ей схоластическую дорогу. Одинъ мой либеральный товарищъ по семинаріи даже прозвалъ меня "Ортодоксіей", а нѣкоторые, сверхъ того, звали "мистикомъ".
"Въ такомъ званіи я и былъ отправленъ въ 1882 г. на казенный счетъ въ академію (въ Петербургъ). халъ я туда съ тайнымъ намѣреніемъ принять "иноческій санъ", но встрѣтилъ тамъ духъ, мало подходящій для осуществленія такого намѣренія, и хотя вскорѣ этотъ духъ перемѣнился, но для меня уже было поздно, ибо червь сомнѣнія и критики прочно внѣдрился въ меня съ перваго же года.
"Тѣмъ не менѣе, до 1885 г. я учился, какъ самый заправскій студентъ академіи, не имѣя вовсе знакомыхъ въ столицѣ. Лишь съ этого года я выступилъ на сцену общественной жизни, сначала какъ одинъ изъ организаторовъ разсыпавшагося новгородскаго землячества. Въ 1886 г. организовался въ Петербургѣ союзъ землячествъ, въ которомъ я состоялъ въ качествѣ депутата отъ своего землячества. Но чѣмъ-либо серьезнымъ этотъ "союзъ" себя не проявилъ, если не считать панихиды по Добролюбовѣ въ 25-ю годовщину его смерти 17 ноября 86 г., когда передъ Волковымъ кладбищемъ собралось до тысячи человѣкъ учащейся молодежи. Въ полицейскихъ кругахъ этой демонстраціи (панихида не была допущена) приписывали какое-то особое значеніе, судя по тому, что еи отводилось мѣсто даже въ нашемъ обвинительномъ актѣ.
"Въ 1886 г. я кончилъ академію въ званіи кандидата и, какъ одинъ изъ наиболѣе преуспѣвшихъ, былъ оставленъ при ней въ качествѣ "профессорскаго стипендіата" для приготовленія къ занятію каѳедры. Въ этихъ видахъ я писалъ магистерскую диссертацію, на каковой и засталъ меня арестъ 3-го марта 87 г.