Во все время заключенія въ Шлиссельбургѣ H. А. сохранялъ полное самообладаніе и неизмѣнную доброту. Для заключенныхъ онъ былъ "третьей сестрой", какъ его въ шутку называли товарищи {Двумя первыми -- были женщины.}, къ которымъ онъ всегда былъ готовъ придти со словами утѣшенія; а за отмѣнно учтивое обращеніе съ жандармскимъ персоналомъ его звали "маркизомъ". Но самымъ употребительнымъ прозвищемъ было названіе "зодіакъ" за пристрастіе къ астрономіи и поиски на небѣ такъ называемаго "зодіакальнаго свѣта".
Послѣ осужденія всѣ мы потеряли не только гражданскія и человѣческія права, но и свои имена. Мы стали чѣмъ-то въ родѣ казенныхъ вещей и обозначались безличными номерами. Наши фамиліи должны были оставаться тайной, какъ для сосѣдей по камерѣ, такъ и для всего штата высшихъ и низшихъ стражей. Въ первые годы это такъ и было, при чемъ офицеры, конечно, только притворялись, будто не знаютъ, кто мы такіе. Впослѣдствіи, когда начали практиковаться прогулки вдвоемъ, имена, сами собой разумѣется, разоблачились, потому что жандармы не могли не слышать ихъ въ нашихъ разговорахъ. Тогда жандармы усвоили даже наши псевдонимы, и одинъ унтеръ-офицеръ пресмѣшно передѣлалъ "зодіака" въ "забіяку", что невольно вызывало смѣхъ въ виду добродушнѣйшаго характера Н. А. Въ самомъ дѣлѣ, поссориться съ нимъ было невозможно. Былъ всего лишь одинъ памятный случай, когда онъ серьезно разсердился на одного товарища, который сгребалъ и топталъ ногами для удобренія грядъ цѣлыя кучи фриганокъ -- небольшихъ сѣтчатокрылыхъ, миріадами налетавшихъ къ намъ съ Ладожскаго озера. H. А. находилъ это безобразнымъ и самъ чрезвычайно смѣшилъ насъ тѣмъ, что въ своей камерѣ ловилъ безпокоившихъ его мухъ въ баночку и потомъ, выходя на прогулку, выпускалъ ихъ...
Но сказать о H. А., что онъ быль неизмѣнно мягокъ, добръ и ровенъ -- было бы сказать очень мало. Только первые, самые удручающіе годы они, былъ молчаливъ и всегда словно погруженъ въ мечту или грезу. Но и тогда онъ находилъ силы утѣшать Буцевича, умиравшаго отъ чахотки и даннаго ему въ первые товарищи по прогулкѣ. Когда же тюремныя условія измѣнились къ лучшему, H. А. поражалъ своей живостью и веселостью.
Удивительная, трудно объяснимая, но всегда свѣжая и молодая иллюзія, что скоро насъ увезутъ изъ Шлиссельбурга, и мы возвратимся къ семьѣ, друзьямъ и жизни, -- ни на минуту не покидала его. Каждую зиму онъ говорилъ, что весной насъ увезутъ, а когда проходила весна, говорилъ, что увезутъ осенью, и такъ -- безъ конца. Проходилъ годъ за годомъ, и всѣмъ ужъ надоѣло слушать эти предсказанія. По поводу ихъ возникали насмѣшки, анекдоты, не мало увеселявшіе публику, но онъ не смущался и не переставалъ вѣрить... И такъ эта мечта не оставляла его цѣлыхъ 24 года! Всѣ переставали или перестали ждать, но онъ все вѣрилъ и все ждалъ, -- и, когда 26 октября 1905 г. жандармы позвали его вмѣстѣ съ товарищемъ съ гулянья, не говоря, зачѣмъ, -- онъ, на недоумѣніе спутника, съ величайшей простотой отвѣтилъ: "да затѣмъ, чтобъ объявить объ освобожденіи!"
На этотъ разъ онъ угадалъ: дѣйствительно, ихъ звали, чтобы объявить объ "амнистіи" 21 октября...
Въ тюрьмѣ, гдѣ все сѣро и однообразно, гдѣ видишь одни и тѣ же лица и, въ концѣ концовъ, слышалъ однѣ и тѣ же рѣчи, добрый и веселый товарищъ -- сущій кладъ. Высокая фигура Н. А. въ нескладномъ арестантскомъ халатѣ, обвѣшанная -- во избѣжаніе простуды -- какими-то тряпочками и увѣнчанная сѣрой шапкой съ несуразнымъ доморощеннымъ козырькомъ, всегда вносила оживленіе и смѣхъ тамъ, гдѣ появлялась. Въ молодости онъ не любилъ шутокъ и возмущался, когда люди постарше дозволяли себѣ ихъ. Но въ тюрьмѣ онъ самъ сталъ шутить, при случаѣ мистифицировалъ и выдумывалъ разныя смѣшныя исторіи и положенія. Это дѣлалось всегда съ такимъ добродушіемъ, съ такими искорками забавнаго лукавства въ ласковыхъ карихъ глазахъ, что только мертвый могъ не смѣяться... Онъ и самъ, какъ нельзя лучше, переносилъ насмѣшку и шутку. Таки, неистощимымъ предметомъ поддразниваній являлся небольшой сакъ-вояжъ, сдѣланный С. А. Ивановымъ для Л. А. Волкенштейнъ, но не взятый ею при отъѣздѣ. Морозовъ не разставался съ нимъ ни на минуту, нося съ собой всюду: на гулянье, въ мастерскую и т. д. Этотъ сакъ звали "mecum porto" -- сокращая извѣстное изреченіе философа omnia mea mecum porto, -- ибо въ немъ были всѣ его сокровища, начиная съ сахара и кончая дамскимъ сувениромъ. Такъ спасалъ онъ свое добро отъ возможнаго прикосновенія жандармскихъ рукъ. За эту вѣчную ношу Г. А. Лопатинъ называлъ его "сумчатымъ"... Но называли-ль его "сумчатымъ" или "морскимъ конькомъ" (за манеру держать голову), онъ отвѣчалъ всегда лишь милой улыбкой или остроумнымъ репримандомъ, за которымъ никогда не лѣзъ въ карманъ. Разсердить же его рѣшительно не было возможности: въ этомъ отношеніи никто не могъ похвалиться удачей.
Въ заточеніи, когда пропала возможность всякой практической дѣятельности, Н. А., отрѣшаясь отъ тяжелой дѣйствительности, погрузился въ работу мысли. Въ тиши равелина въ немъ проснулся мыслитель, и тогда же въ его умѣ зародились основныя идеи по вопросу о строеніи вещества, которымъ онъ посвятилъ потомъ свое главное произведеніе. Но въ равелинѣ не давали письменныхъ принадлежностей, и вся работа мысли оставалась въ головѣ. За то въ Шлиссельбургѣ, когда стали давать научныя книги и разрѣшили карандашъ и бумагу" H. А. всецѣло отдался любимымъ занятіямъ.
Въ послѣднія 10--12 лѣтъ этотъ узникъ съ высохшимъ тѣломъ, но съ трепетавшей въ его умѣ живой мыслью, съ удивительной и трогательной настойчивостью, день за днемъ, обдумывалъ и набрасывалъ на бумагу гипотезы и соображенія, дѣлалъ безконечныя вычисленія, составлялъ таблицы и схемы. Позади его была почти уже вся жизнь, а впереди -- съ холодной точки зрѣнія -- одна безнадежность, ничѣмъ не отмѣченная могила на маленькой косѣ у крѣпостной стѣны, гдѣ легли его товарищи, когда-то, какъ и онъ, полные энергіи и силы, но сломленные чахоткой и цынгой...
И все-таки онъ работалъ! Онъ мыслилъ и писалъ, одушевленный несокрушимой надеждой, что его идеи когда-нибудь да увидятъ свѣтъ... Порой, измученный, больной, въ дружескомъ изліяніи онъ признавался, что источникъ жизни въ немъ изсякаетъ, что силъ у него остается мало; но это служило лишь стимуломъ къ тому, чтобы спѣшить поскорѣе занести на бумагу все, что онъ имѣетъ сказать и что можетъ внести хоть небольшую крупицу знанія въ общую сокровищницу человѣческой мысли.
Еще въ равелинѣ Морозовъ пришелъ къ убѣжденію, что такъ называемыя простыя тѣла на дѣлѣ не таковы, что они составляютъ лишь конечный продуктъ длинной эволюціи вещества, которое въ теченіе безконечно длиннаго періода жизни земли претерпѣло многочисленныя и разнообразныя метаморфозы, первичныя древнія фазы которыхъ скрыты въ дали временъ. Н. А. вѣритъ, что настанетъ время, когда эти "простыя" тѣла, золото, серебро, мышьякъ и т. д., будутъ разложены въ лабораторіи на составныя части и путемъ синтеза вновь возстановлены въ ту же форму.