Этот милый ответ бил прямо в центр. У него было кого обнять, и у его матери был он, которого она могла обнять, была привязанность, любовь, ласка. У меня ничего этого не было. Мне не с кем было даже поговорить, и все, что было мрачного и горького в моей судьбе, вставало в памяти и заслоняло весь горизонт. Казалось, будущего у меня нет и быть не может. Если бы мое одиночество продолжалось неопределенное время, если б Александра Ивановна не приехала разделить мою жизнь в этих условиях, и я была бы предоставлена самой себе в этой безбрежной снеговой пустыне, в этом холодном безлюдьи, — разве смогла бы я победить себя, победить непреодолимое стремление погрузиться в нирвану?
Вскоре после моего приезда в Нёноксу, в один несчастливый для меня день и час, в сумерки, перед тем как зажигают огни, сестра Ольга открыла мне то, что до тех пор скрывала. Она сказала:
— Верочка! Твой товарищ Янович в Якутске застрелился; он не мог жить.
Как подкошенная, грохнулась я во весь рост на пол с рыданьем.
Склонившись надо мной, сестра, чтоб исчерпать сразу весь ужас известий, сказала:
— И Мартынов, твой товарищ по Шлиссельбургу, тоже застрелился в Якутске.
И потом в третий раз сестра сказала:
— И третий товарищ твой, Поливанов, тоже застрелился — за границей.
А я лежала на полу и все рыдала, и все повторяла одно и то же слово: «Зачем?»
Теперь, когда я была одна, я опять испила всю горечь отчаяния по поводу этих самоубийств после Шлиссельбурга, самоубийств «на свободе» тех, кто изжил в заточении свои силы. В эти 7 или 10 дней, когда я была так нестерпимо одинока, я осознала причину этих самоубийств, я поняла всем существом своим то «зачем», о котором спрашивала, рыдая на полу.