Вскоре после этой речи Паскаль заболел и, хотя в первое время болезни не лежал в постели и даже выходил из дому, чувствовал себя так плохо, что врачи запретили ему всякий умственный труд. Близкие отнимали у него и прятали книги и не давали ему писать, ни даже говорить ни о чем, что требовало умственного напряжения. Но вынужденное внешнее бездействие только усиливало внутреннюю работу ума. Мысли приходили к нему сами собой, и он "записывал их на первых попадавшихся ему под руку клочках бумаги в немногих словах или даже полусловах". "Часто возвращался он с прогулки домой с буквами, написанными на ногтях иглою: буквы эти напоминали ему разные мысли, которые он мог бы забыть, так что этот великий человек возвращался домой, как отягченная медом пчела", - вспоминает Пьер Николь.
"Память у Паскаля была удивительная", - по свидетельству того же Николя. "Я никогда ничего не забываю", - говорил сам Паскаль. Все, что видел и слышал, врезывалось в память его неизгладимо, как стальным резцом - в камень. Но во время болезни она ослабела. "Часто, когда я хочу записать какую-нибудь мысль, она ускользает от меня, и это напоминает мне мою слабость, которую я все забываю, так что это напоминание для меня поучительнее, чем ускользнувшая мысль, потому что главная цель моя - познать свое ничтожество".
Когда, излагая друзьям своим замысел Апологии, Паскаль настаивал на "порядке и последовательности" того, что хотел написать, он ошибался и потом понял свою ошибку: "Я буду записывать мысли без порядка, но, может быть, не в бесцельном смешении, потому что это будет истинный порядок, выражающий то, что я хочу сказать в самом беспорядке". "Свой порядок у сердца, и у разума - свой, состоящий в первых началах и в их доказательствах; а у сердца порядок иной. Никто не доказывает, что должен быть любим, излагая в порядке причины любви: это было бы смешно".
Сделаны были и, вероятно, еще много раз будут делаться попытки восстановить в Мыслях Паскаля "порядок разума". Но все эти попытки тщетны: каждый читатель должен сам находить в Мыслях свой собственный порядок, не внешний - разума, а внутренний - сердца, потому что нет, может быть, другой книги, которая бы шла больше, чем эта, от сердца к сердцу.
"Мне было нужно десять лет здоровья, чтобы кончить Апологию", - часто говорил Паскаль. Но и в десять лет не кончил бы, судя по всем другим делам его: счетная машина, опыты конических сечений, опыт равновесия жидкостей, "Опыт о духе геометрии", - все осталось не конченным, а "Начала геометрии", книгу тоже не конченную, он сжег. Письма прерываются внезапно, именно в то время, когда достигают наибольшего успеха и могли бы оказать наибольшее действие. Очень вероятно, что та же участь постигла бы и Апологию.
Все, что сделал Паскаль, этот "ужасающий гений", подобно развалинам недостроенного мира.
О, умираю я, как Бог,
Средь начатого мирозданья!
Но эта неконченность - признак не слабости, а силы, потому что здесь, на земле, невозможно ничто действительно великое; здесь оно только начинается, а кончено будет не здесь.