В 1665 году, два с половиной года по смерти Паскаля, архиепископ Парижский Гардуэн де Перефикс, тот самый, который хотел вырыть из могилы тело его, чтобы бросить в общую яму, - призвав о. Павла Беррье, спросил его с грозным видом, правда ли, что он причастил такого отъявленного еретика-янсениста, как Паскаль? О. Павел оробел и смутился, но ответил по совести, что Паскаль, еще года за два до смерти, отрекся от янсенистской ереси и умер правоверным католиком. Архиепископ тотчас велел ему записать это показание и, хотя обещал хранить его в тайне, но слова не сдержал и разгласил.

Лет через шесть о. Павел писал Жильберте Перье: "Слышал я, что вы огорчены тем, что люди злоупотребляют показанием о вашем брате, которое вынудил у меня покойный Парижский архиепископ... Я был тогда убежден, что верно понял слова, сказанные мне вашим братом... Но теперь вижу, что они могли иметь и, как я полагаю, действительно имели не тот смысл, какой я им придал... Я желал бы от всей души, чтобы это заявление никогда не было мною сделано, потому что оно, как мне теперь кажется, не соответствует истине, и потому, что им злоупотребляют вопреки моей воле". И еще года через два - Этьену Перье: "Я никогда не говорил, что покойный господин Паскаль от чего-либо отрекся".

Так падает главное и, в сущности, единственное свидетельство о том, что католики называют "отречением Паскаля от янсенистской ереси и его возвращением в лоно Римской Церкви".

Бедному о. Павлу тем труднее было понять, что думал Паскаль о Церкви, что, может быть, тот и сам это не всегда понимал. Ясно только одно: ни в протестантской, ни в католической Церкви Паскаль не вмещается; он между них, как между двух огней. Ясно также, что в последние годы он отошел от "господ Пор-Руаяля". Как ни далек он от иезуитов - от янсенистов он еще дальше. Чтобы в этом убедиться, стоит только вспомнить тот уцелевший в Мыслях черновой набросок для Писем: "Больше всего следует исповедовать обе противоположные истины, в то время, когда одна из них отрицается. Вот почему иезуиты так же неправы, как

янсенисты; но все-таки эти еще более неправы, чем те, потому что иезуиты яснее исповедуют обе истины".

"Иисус Христос - Искупитель всех... Когда вы (янсенисты) говорите, что Он умер не за всех... вы доводите людей до отчаяния... вместо того, чтобы приводить их к надежде". Так отрицает Паскаль одну из глубочайших основ всего протестантства, от Лютера и Кальвина до Янсения, - догмат об искуплении не всех, а только немногих, предопределенных, "избранных". Но если бы суд его над католической Церковью не был так суров, как над протестантской, то он не повторял бы за св. Бернардом Клервосским: "К Твоему суду взываю, Господи!"

15

"Три в одном. Trиs in unum" (здесь Паскаль как будто уже предчувствует, что Вселенская Церковь осуществится только под знаком Трех). "Три в Одном - единство и множественность: католики ошибаются, исключая множественность, а гугеноты (протестанты), исключая единство". "Если смотреть на Церковь как на единство, то глава ее, Папа, - все; но если смотреть на нее как на множественность (соборность), то Папа - только часть Церкви... Множественность, которая не сводится к единству, есть беспорядок, а единство, которое не зависит от множественности, есть произвол".

Вот что говорит Паскаль о том, чему суждено было сделаться столпом Римской Церкви, - о папской непогрешимости: "Бог не творит чудес в обыкновенном водительстве Церкви. Странною была бы непогрешимость одного (Папы), но естественна - непогрешимость многих людей (Церкви), потому что водительство Божие скрыто в природе (и в человечестве) - как во всех делах Божиих". Так не мог бы говорить Паскаль, если бы уже не стоял на пороге католической Церкви и не был готов из нее выйти.

"Молчание есть величайшее из всех гонений. Святые никогда не молчали... После того, как Рим произнес приговор... должно тем сильнее кричать, чем приговор несправедливее и чем больше хотят заглушить крик, - пока не придет, наконец, Папа, который выслушает обе стороны... Добрые Папы найдут вопиющую Церковь". "О, неужели я никогда не увижу христианского Папу на престоле св. Петра!" - эти слова друга своего Дома (Domai), единственного человека, который кое-что понимал в муке Паскаля о Церкви, мог бы и он повторить.