Бой кипел уже почти по всей линии. Движение англичан было несколько замедлено тем, что саперы подпилили мост через Алму, а казаки, удаляясь из аула Бурлюк, зажгли его. Палящий зной и способ постройки [180] татарских домишек, в особенности же высокие заборы, способствовали распространению пламени, и вся деревня вдруг запылала, как будто от какого-нибудь пиротехнического фокуса.
Густой дым мешал противникам разглядеть друг друга.
На крайнем левом фланге подполковник Ракович держался еще несколько времени со своими минцами, но, не видя ниоткуда помощи, стал отступать, чтобы соединиться с остальной частью того же полка, находившеюся чуть не за две версты.
В числе полков, расположившихся у маяка, был Тарутинский, все еще ровно ничего не делавший из-за отсутствия ~ каких бы то ни было приказаний главнокомандующего. Командир этого полка Волков с утра усердно слушал молебен, а во все время дела был без лошади, ходил взад и вперед, суетился, но толку из этого выходило мало. Он даже не догадался послать своих штуцерных на помощь Култашеву, который один задерживал движение неприятелей по Алма-Тамакской дороге.
Был час пополудни. К тарутинцам из английской цепи стали долетать пули. Солдаты, никогда не бывавшие в огне, оторопели, слыша странные звуки, вроде жужжания камня, брошенного из пращи. Пронзительный визг пуль, напоминающий звук "пэ-энь", все учащался, и наконец отдельные звуки слились в одно общее, непрерывное "пэ-энь", сопровождаемое как бы легким дуновением ветра. Вдруг один из рядовых, Черепов, съежился и с искривившимся лицом упал. Лица солдат вытянулись: это был первый раненый в их полку.
-- Черепова, Черепова ранили, -- вдруг заговорили солдаты. Составили носилки из ружей и понесли его на перевязочный пункт.
В этот момент наша земляная батарея открыла огонь ядрами по англичанам. Было видно, как англичане припали к земле, за исключением нескольких наездников, вероятно офицеров. Выстрелы нашей батареи были не особенно удачны: снаряды то не долетали, то перелетали узкую ленту, образованную английским строем.
Как раз в это время мимо тарутинцев проскакал на левый фланг Меншиков со своею свитой, а дым горящего Бурлюка скрыл англичан, подходивших к мосту. [181]
Князь Меншиков со своими адъютантами был над обрывом и беспомощно смотрел на переправлявшихся зуавов. Вдруг с моря загрохотал выстрел, другой, третий, вскоре целая туча снарядов стала перелетать через головы главнокомандующего и его свиты.
Меншиков лично не был трусом, да ему и не в первый раз в жизни приходилось слышать музыку ядер: в различных сражениях он получил раны, и теперь дававшие себя чувствовать, когда он сидел в седле. Не страх, а полная растерянность выражалась в его взгляде. Адъютанты храбрились, .хотя в душе почти всем им было жутко, и можно смело сказать, что трусили более всех те, которые наиболее старались показать себя храбрецами.