-- Стой, ты, такой-сякой! -- закричал на казака Панаев, приправляя эти слова отборными юнкерскими выражениями.
-- Полно, ваше благородие, -- заметил урядник. -- Того гляди, срежет -- и помрете с скверным словом на языке.
Панаев был пристыжен и, велев казаку подержать лошадей, стал помогать Жолобову. С помощью урядника и грека Панаев потащил Жолобова за бугор, где было безопаснее от снарядов.
-- Скажите светлейшему, чтобы берег себя, -- говорил Жолобов, не издавая ни одного стона.
Когда его положили и попытались раздеть, то увидели огромную как бы обожженную рану: крови не было. У Панаева мурашки побежали по телу. Вдали ехала какая-то фура, Панаев велел греку остановить ее, но грек, не поняв или не желая исполнить приказания, ускакал в обоз. Панаев поскакал сам и привез фуру, куда уложили Жолобова. Жолобов обернул ногу полой своей шинели солдатского сукна. Урядник повез его в тряской фуре на перевязочный пункт. За гусарами вместо Жолобова послали Грейга. Прискакал-гусарский офицер и отрапортовал Меншикову, что лишь только гусары появились во фланге французов, как их батареи снялись с передков, почему гусары и отступили.
-- Это почему же? -- спросил князь. -- Повторяйте атаки, не давайте им покоя.
-- Слушаю-с! -- Офицер ускакал обратно.
Гусары, опасаясь пароходов, и не думали повторять атаки. Они стояли за бугром, французская батарея уже была установлена, и раздался первый выстрел. В это время примчалась и наша батарея (номер четвертый семнадцатой бригады) под начальством Кондратьева.
При третьем пушечном ударе Меншиков быстро обратился к бывшему подле него батальону московцев и [183] скомандовал:
-- Второй полубатальон вполоборота налево, первый вполоборота направо! Шагом... марш!