-- Да опускайся же, черт возьми!
Вдруг послышался звук, как будто мешок упал на землю. Бейтнер оглянулся: Перов лежал, прильнув грудью к земле; одна его рука была отброшена в сторону. Бейтнер подполз к Перову, тронул его, поднял ему голову -- тот был мертв. Розовые его щеки по-прежнему пылали, на губах играла застывшая улыбка. Весь правый бок был забрызган кровью.
Чувство самосохранения заставило Бейтнера поскорее сбежать вниз.
-- Ребята, Перов убит, -- сказал он.
Вся колонна, лежавшая на траве в шесть шеренг, встала на колени, шепча молитву и крестясь.
Впоследствии Бейтнер уверял, что Перов еще с утра имел предчувствие, что погибнет в бою. На рассвете, после того как неприятельские рожки и трубы мелодично проиграли зорю, а наши ответили им на это на барабанах "генерал-маршем", офицеры четвертого батальона Московского полка собрались потолковать, [186] отчего не идут другие батальоны московцев. Перов все время молчал, но вдруг сказал:
-- Вот вы о чем толкуете, а мне даже и думать ни о чем не хочется.
-- Что так? Трусите? -- спросил его кто-то.
-- Таких вещей не говорят, -- запальчиво ответил Перов. -- И если бы не такой день, я бы знал, что вам ответить.
-- Да я только пошутил, -- оправдывался товарищ.