Люди подходили, но часто не того полка, который вызывался, и крики возобновлялись, еще более неистовые и протяжные.
Наконец эти возгласы стали все более редкими, люди перестали толпиться и улеглись на траве, стараясь большею частью укрыться в высоких кустах. Все смолкло среди мрака, кое-где озаренного мерцающими кострами. Для начальствующих лиц наскоро разбили палатки, и многие из них, успев по прибытии повозок перекусить кое-что, уже сладко спали.
Князь Меншиков все еще не спал в своей палатке. Он по-прежнему глубокомысленно рассматривал карту, а Панаев сидел у палатки, завернувшись в бурку. Вдруг послышался конский топот. Всадник соскочил с коня, и Панаев узнал по голосу Кирьякова.
-- Где светлейший? -- спросил Кирьяков и, не дожидаясь ответа, просунул голову в палатку.
-- Ваша светлость, -- сказал он самодовольно, -- я благополучно довел людей до Качи. Теперь там все переправляется.
-- Помилуйте, ваше превосходительство, что же вы делаете! Вы только дошли до самого серьезного момента вашего поручения и вообразили, что вами все исполнено! Вы покинули отряд ваш в самую неблагоприятную минуту! Поспешите возвратиться к вашему месту и будьте осмотрительны! Поезжайте скорее!
-- Хорошо, я поеду, -- с досадой сказал Кирьяков и, сев на коня, поскакал прямо в Севастополь, спеша попасть туда раньше других и рассказать о сражении в таком смысле, чтобы выставить себя настоящим героем дня.
Тучи все более заволакивали небо, и темень была непроглядная.
Солдаты, шедшие вброд через Качу, натыкались на какие-то подводные сваи и неистово бранились. В кустах, где лежали группы солдат, слышался говор. Один из генералов, только что уснувший сладким сном, проснулся [229] от разговоров солдат, которым на голодный желудок вовсе не спалось.
Генерал вышел из палатки и заспанным голосом спросил: