-- Ах, maman, не рассказывайте... У меня сейчас [236] начинают ноги болеть, когда я слышу о ранах, -- сказала Лиза.
-- А я в этом случае похожа на маму, -- сказала Саша, -- я ничего не боюсь.
-- Не говори, душка, не испытавши... Ах, Боже, опять стреляют! Даже окна задрожали! Maman, право, я боюсь.
-- Перестань нервничать! -- прикрикнула мать. -- Я готова. Иду прежде всего к мадам Кумани, потом к мадемуазель Анджелике...
-- Ах, эта противная старая дева! -- сказала Лиза. -- Она мне напоминает наших институтских классных дам.
-- Лиза, да перестанешь ли ты говорить глупости, -- с досадой сказала Луиза Карловна, -- ты знаешь, что и твоя мать служила в институте. Мне неприятны такие отзывы. Вот лучше позаботься об обеде, распорядись сама до моего возвращения.
Луиза Карловна надела чепец, взяла зонтик и мешочек с работой (без работы она никуда не ходила) и вышла из дому. Сестры, вместо того чтобы толковать с Дарьей об обеде, ушли, обнявшись, в сад. Грозные звуки отдаленных выстрелов все усиливались.
Леля недолго стояла на площадке библиотеки. Время тянулось бесконечно долго для нее. Она сошла в сад, потом поехала к Минденам, где застала только девиц. Лиза Минден по-прежнему трусила и уже несколько раз плакала со страху. .Саша думала о том, сколько будет несчастных семейств после сражения, как кстати пригодится заготовленная ею корпия.
Леле хотелось узнать, не слышали ли сестры что-нибудь о графе Татищеве, но язык у нее не поворачивался. Ей было стыдно даже заикнуться о графе, которого она на днях сама бранила, сказав в разговоре с Минден, что ненавидит графа и считает его пустым фатом. Лиза не соглашалась с этим, утверждая, наоборот, что граф вполне светский кавалер и очень любезен.
Наконец Леля не выдержала и сказала: