-- Что штиль! На штиль наплевать! Надо же когда-нибудь и отдохнуть кораблю.
О корабле Прокофьич говорит как об одушевленном существе и часто называет его самыми нежными именами, а иногда даже пускает по его адресу крепкие слова.
Теперь Прокофьич ведет разговор с Семеновым и бранит его за вчерашнее.
-- Непутевый ты парень, как я вижу. Я думал, он о чем путном хныкал, а тут, на-кось, нашел время думать о девке! Нет, ты это дело брось! Какой матрос из тебя выйдет? Тебе только кочегаром быть на пароходе. Первого свеженького ветерка испугался!
-- Теперь как будто не страшно, дяденька, -- оправдывался Семенов. -- А в сражении как, дяденька? Еще пострашнее будет?
-- В сражении?.. Сражение -- это, брат, такое дело! Верь моему слову: я старый матрос, худого тебе не скажу. В сражении, брат, ни на кого не надейся, как только на Бога. Видишь турка -- стреляй, товарищу помогай, командиров слушайся, старших матросов почитай, потому, значит, старшие более твоего понимают.
Произнеся это глубокомысленное наставление, Прокофьич потушил свою трубку, бережно спрятал ее в карман и с азартом сплюнул.
-- Нет, ты вот что мне скажи, -- начал он вдруг. -- Ты на своего барина обижаешься, что он тебе жениться не дал и в матросы сдал. Ты, брат, за это век за барина Бога должен молить. Ты скажи, под чьей командой ты состоишь? Кто твой командир? Ну, чего глаза выпялил?
-- Господин капитан Кутров{28}, -- сказал Семенов.
-- То-то. А над ним кто старший? [44]