-- Не знаю, дяденька.
-- Дурак, деревенщина! Видно, что сейчас от сохи. Над капитаном начальник наш флагман контр-адмирал Новосильский{29}, а старше его -- вице-адмирал Владимир Алексеевич Корнилов.
-- Владимира Алексеевича я знаю, дяденька.
-- То-то, знаю! Да такого другого командира ты, молокосос, отродясь не видал и не увидишь, вот разве еще Павел Степанович Нахимов. Велика беда, в матросы сдали! А по-твоему как, в солдаты, что ли? Ты думаешь, там меньше бьют? Нет, брат! У нас линьками 'только воров дуют, а господа и вовсе не дерутся. Ты в армии не отдай-ка честь не то что генералу, а прапорщику! А у нас видел? Идет сам Владимир Алексеевич или Павел Степанович, а мы только шапки снимаем, а чтобы честь отдать -- ни отнюдь! Да и то, иной раз снимешь шапку, а Владимир Алексеевич только рукой махнет: занимайся, значит, своим делом, а на пустяки время не трать.
-- Ври больше, -- вмешался в разговор подошедший боцман. -- Только смущаешь молодых, матросов. И так у нас народ совсем избаловался.
-- А тебе бы только скулы всем сворачивать. Только и'знаешь, что зря дерешься. Ты погоди, Михеич, как бы тебе самому бока не намяли...
-- Ну, молчи, старый черт, -- сказал боцман, отходя в сторону, и, подойдя к корабельному фельдшеру, стал отводить душу: -- Просто житья от этого Прокофьича нет! Вор, пьяница, а господа его уважают. Бравый, говорят, матрос. Я бы этому бравому всыпал двести линьков, дай мне только волю.
Мичман Лихачев, стоя на палубе, смотрел вдаль, на беспредельное море, покрытое слабою зыбью. Он вспомнил о родном доме в смоленском поместье, о березовой роще, куда он с сестрами ходил по ягоды и по грибы. Вдруг на глаза ему попался матрос Семенов, который уже совсем повеселел и с наслаждением жевал черствый сухарь. Лихачев слышал часть разговора молодого матроса с Прокофьичем и заинтересовался этим чахлым, тщедушным человечком. Ему стало [45] жаль матроса не за то, что Семенова вчера приколотили -- проучить за трусость следовало, -- а потому, что Лихачев вполне понимал тоску матроса по родной деревне и сочувствовал его жалобам на разлуку со своей невестой. Саша, белокурая, в розовом платье, усиливавшем румянец ее нежно-розовых щечек, припоминалась ему в эти минуты. Он впал в сентиментальное настроение. "Что, если я погибну в первом же сражении? -- подумалось ему. -- А еще хуже утонуть... смерть совсем бесславная... Что, если не убьют, а только ранят и вернешься домой безногим или безруким калекой?" И ему живо представился весь ужас матери, искаженные от страха лица сестренок, соболезнования родственников и знакомых. Лихачев даже зажмурил глаза, как будто с целью отогнать тяжелый призрак.
"Однако меня, кажется, расстроил вчерашний шторм; быть может, я немного простудился... Что-то знобит, -- подумал Лихачев. -- Надо попросить у доктора несколько гранов хинина".
Война с Турцией была наконец объявлена. В Севастополе с нетерпением ожидали известий о действиях нашего флота.