-- Владимир Алексеевич, -- сказал адъютант Корнилова Жандр, ехавший рядом с ним, -- кажется, пора возвратиться домой. Вы ведь видели с террасы все, что делается на левом фланге.
-- А как вы думаете, что скажут солдаты, если я в такой день спрячусь дома? -- сказал Корнилов. Жандр не смел более спорить.
-- Может быть, вы правы, -- сказал он. -- Я сам был свидетелем, как ваше появление ободрило тарутинцев.
Корнилов подъехал к театру, уже сильно пострадавшему от выстрелов.
Близ театра был домик, где жила одна старушка чиновница с двумя дочерьми, еще не успевшая выехать. К удивлению Жандра, обе девушки стояли у ворот дома и с любопытством, но без особого страха смотрели на свистевшие и взрывавшие землю ядра. Корнилов молча указал Жандру на девушек и спустился с горы на Пересыпку Южной бухты.
На Пересыпке Корнилов встретился с Тотлебеном, [363] который, осмотрев всю оборонительную линию, возвращался с третьего бастиона. Тотлебен ехал на своей вороной лошади. Его круглое загоревшее лицо покрылось потом и копотью, он был задумчив и серьезен.
В последнее время Тотлебен сдружился с Корниловым, который постоянно обращался к его содействию, хотя Тотлебен по-прежнему оставался, так сказать, добровольцем, не занимая никакой особой должности: он был причислен к штабу Корнилова -- и только, а между тем распоряжался всеми инженерными работами.
Тотлебен был все еще недоволен достигнутыми результатами. Он знал, что многое сделано наскоро, и особенно боялся за левый фланг. Тем не менее и он посоветовал Корнилову не ехать туда.
-- Я уже сделал все распоряжения, -- сказал Тотлебен. -- В случае штурма, надеюсь, мы отразим их картечью. Картечь, картечь и картечь -- в этом вся наша надежда! Повреждения велики, но я указал, как их исправить.
-- Я все же поеду, -- сказал Корнилов. -- Не из недоверия к вам, полковник, я знаю, что вы понимаете более моего в инженерном деле, но мое присутствие воодушевит моряков.