-- Ради Бога, Владимир Алексеевич, велите вашим морякам стрелять реже! -- вскричал Тотлебен. -- Они даром тратят порох и снаряды. Такая бестолковая пальба уничтожает все мой соображения. При сооружении укреплений я много думал об удобствах прицела, но, помилуйте, какой тут прицел, когда они каждые пять минут, посылают такие салюты, от которых свету Божьего не видно!
-- Признаться, мне самому показалось, что мои молодцы чересчур усердствуют.
-- Да как же! Они соображают, что палить непременно надо всем сразу, а отсюда ничего не выходит, кроме бестолковщины. Я им говорил, а они и в ус не дуют.
-- Хорошо, я распоряжусь, чтобы стреляли реже. Полковник, вы куда?
-- Я теперь на четвертый. Посмотрю, что там делается, недавно видел лейтенанта Стеценко; он хлопочет о том, чтобы вы отменили ваше дозволение юнкерам оставаться на бастионах. Ужасно хлопочет о своих юных питомцах: я, говорит, отвечаю за них перед родителями. [364]
-- Кто хочет, пусть угодит, -- сказал Корнилов, -- а запретить оставаться я не могу никому. У меня на бастионах есть двенадцатилетние юнги и работают преисправно.
-- Да, еще два слова: Стеценко мне рассказывал, что, отыскивая вас, видел странные вещи у четвертого бастиона. Стоявшие подле бастиона солдаты, как только неприятель открыл огонь, подались назад и оставили свою позицию в полном беспорядке. Эти самые солдаты, по словам Стеценко, стоят на Театральной площади молодцами, как на плац-параде: привыкли к звукам канонады. Чудной народ! Ну, а теперь прощайте!
-- Владимир Алексеевич, -- сказал Попандопуло, бывший командиром третьего бастиона, -- что вам за охота подвергать себя напрасной опасности? Мы стоим здесь по долгу службы...
Корнилов привык к этой стереотипной фразе и не отвечал ничего.
Дорога на третий бастион шла по крутой тропинке, выбитой в скале ступенями. Корнилов не раз ездил по этой тропинке, не желая избирать более длинного пути.