Прибыли носилки, Корнилов заметил, что его затрудняются [380] приподнять, опасаясь повредить рану. Раненый делает усилие и переворачивается сам через раздробленную ногу в носилки. Его перенесли в госпиталь. Кроме доктора Павловского{111} и фельдшеров при Корнилове остался капитан-лейтенант Попов, недавно пришедший сюда. Увидя, в каком положении находится Корнилов, Попов не выдержал и заплакал.
-- Не плачьте, Попов, -- сказал Корнилов. -- Рана моя не так опасна, Бог милостив, я еще переживу поражение англичан.
Корнилов, видимо, крепился, но разговор утомил его, и он почувствовал страшную боль, как ему казалось, не в ране, а в желудке. Стиснув зубы, Корнилов застонал и подозвал доктора.
-- Доктор, что-нибудь дайте для успокоения желудка, жжет, как будто раскаленным железом мне терзают внутренности. Нет, не могу больше... Я не в силах. Доктор, чего-нибудь дайте, чего хотите, только поскорее!
Доктор, не зная, что делать, дал раненому несколько ложек горячего чая.
-- Кажется, теперь немного легче стало, -- сказал Корнилов.
Он взял наклонившегося над ним Попова обеими руками за голову.
-- Скажите всем: приятно умирать, когда совесть спокойна... Надо спасти Севастополь и флот, -- прибавил Корнилов в полузабытьи. Он снова очнулся, когда в комнату вбежал контр-адмирал Истомин, за которым Корнилов просил послать.
-- Как у вас на кургане? -- спросил Корнилов. -- А я, как видите... умирать собираюсь...
-- Наши дела идут недурно, не думайте, что я говорю, чтобы успокоить вас, -- сказал Истомин. -- Бьют нас, но и мы бьем и надеемся на победу. А вы, Владимир Алексеевич, еще поправитесь, и тогда опять к нам, не правда ли?!