Утром, задолго до начала настоящей бомбардировки, когда была слабая перестрелка на левом фланге, генерала Хрулева, храбреца, так неудачно поведшего евпаторийское дело, посетил генерал Шульц, только что перед тем назначенный начальником 2-го отделения оборонительной линии.
Как человек новый в Севастополе, куда он приехал недавно из Кавказской армии, Шульц начал с того, что перезнакомился с севастопольцами. Все приняли гостя радушно. Горчаков за три дня до бомбардировки пригласил его на обед. Остен-Сакен усадил на своей оттоманке и подробно расспрашивал о Кавказе, о нашей победе над турками при Баш-Кадыкларе и просил переехать к нему, в Николаевские казармы, а потом повел его на домашнюю церковную службу, при которой присутствовала вся прислуга Остен-Сакена. Постояв немного, [483] Шульц отправился к Пирогову, который жил против Сакена, в поместительной квартире с отличною мебелью, посетил коменданта Кизмера, с легкой руки Панаева прозванного Ветреною Блондинкой, -- старика, убеленного сединами, ходившего с палкой.
Старичок, однако, не показался Шульцу комичным, а, напротив, почтенным. Все его семейство жило еще здесь.
Побыл приезжий и у Васильчикова{136}, милого, изящного аристократа, был у Тотлебена, которого застал в саду, усаженном тропическими растениями.
Почти все, кого видел Шульц, резко осуждали Горчакова. Сам главнокомандующий -- старик в очках, вечно озабоченный и страшно рассеянный, -- жаловался, что его принуждают к вылазкам.
-- Я знаю, к чему бы это привело, -- говорил он. -- Сделай я сегодня такую вылазку, какой хотят Хрулев, Тотлебен да и многие другие, то вышло бы вот что: сегодня мы бы имели успех, завтра написали бы громкую реляцию, а послезавтра потеряли все войско... И что сказали бы обо мне в Петербурге, если бы я стал действовать наобум! Во всяком деле надо терпение, надо выжидать момент! Мы не должны вдаваться в рискованные предприятия!
В таком же роде говорил преданный Горчакову Коцебу{137}, интриговавший против Тотлебена.
Особенно резко осуждал главнокомандующего Пирогов.
-- Меншиков был недоверчив и скуп, -- говорил Пирогов, -- но при нем хоть что-нибудь делалось. Теперь здесь единственный, кто мог бы поправить дело, -- это Тотлебен; но посмотрите, как все против него интригуют!
Хрулев жаловался, что ему дают приказания, которые одно другому противоречат.