Лихачев скоро познакомился с своими товарищами по палате. Рядом с ним лежал молоденький офицерик, раненный в ноги еще под Алмой и все еще лечивший их. Они разговорились.
-- Знаете, завтра приедет сюда Пирогов, -- сказал офицерик. -- Мне фельдшер сказал. Чертовски тревожит меня этот Пирогов! Пожалуй, опять станет зондировать мою бедную ногу... Чего доброго, доведет дело до ампутации... А как мне не хочется... -- добавил он со стоном.
-- Ну что вы так тревожитесь, -- сказал Лихачев, желая его утешить. -- Вы так молоды, моложе меня наверное, а в наши годы натура берет верх над недугом...
На другое утро действительно приехал Пирогов. Он обошел палаты в сопровождении свиты лекарей и госпитального начальства, страшно лебезившего перед ним.
Пирогов подошел к офицерику и велел ему снять одеяло.
"Выздоровеет, но останется хромым", -- подумал он и с любопытством ученого осмотрел ногу; самому же офицерику и даже Лихачеву взгляд знаменитого оператора показался острым и холодным, как хирургический нож. [522]
"Для него чужая рука не более как анатомический препарат", -- мелькнуло в уме Лихачева.
Офицерик крепился, но лицо его выражало внутреннюю 'борьбу.
-- Мне лучше, гораздо лучше, гораздо лучше, -- настойчиво повторял он. -- Смотрите, доктор, я уже могу приподнять ногу.
Он сделал усилие и поднял ногу, похожую на чурбан.