-- Не надо, -- сказал Пирогов и прошел дальше. Когда он вышел, Лихачев сказал офицерику:
-- Однако молодец же вы!
-- Я спас свою ногу! -- ответил тот, радуясь, как школьник, обманувший учителя.
Рядом с этой палатой была другая, в которой помещались французские офицеры, и в числе их адъютант Канробера, итальянец Ландриани. Это был красавец мужчина, раненный в ногу еще под Балаклавой. В Севастополе ему хотели отрезать ногу, но Ландриани увидел князя Меншикова и слезно умолял заступиться за него, говоря, что у него есть невеста и как же ему быть без ноги. Меншиков велел употребить все усилия для выполнения этой просьбы, и нога не была отрезана. Теперь Ландриани выздоравливал. Французские офицеры скоро познакомились с русскими и часто играли с ними в пикет и в ералаш; Ландриани стал даже учиться говорить по-русски. Итальянцу ужасно понравились наши уменьшительные слова, как, например, ложечка, блюдечко. Он говорил, что по возвращении на родину будет такими словами называть свою невесту.
Между тем Лихачеву также хотелось поскорее опять увидеть "свою невесту", как он мысленно называл Сашу Минден, и, чувствуя себя лучше, он скоро выписался.
"Надо приодеться, -- подумал Лихачев, с ужасом поглядывая на свое белье. -- В Севастополе было не до того".
С компанией офицеров он отправился по магазинам. Пришли в большой магазин. Хозяин быстро навалил на прилавок груду белья, но цены ломил непомерные.
-- Стой, брат! Это что? -- спросил один из офицеров. -- Это вместо пломбы?
На рубахе было клеймо княгини Долгоруковой. Ясно, [523] что рубаха была из числа пожертвований, обильно притекавших со всех концов России и попадавших большею частью в руки комиссариатских чиновников, а через них -- к купцам. Караим смутился:
-- Позвольте, позвольте, господин, пломба есть, вероятно оборвалась...