Чиновники слушали с почтительно вытянутыми лицами.
Драгоман не ошибся. На следующий день султан прислал к Меншикову своего церемониймейстера Киамиль-бея.
Меншиков, часто страдавший бессонницей, плохо провел ночь, встал рано и не в духе. Когда ему доложили о прибытии Киамиль-бея, князь сказал:
-- Пускай подождет немного: баловать их не следует.
-- Кроме того, ваша светлость, -- сказал явившийся с докладом адъютант, -- к вам пожаловал греческий патриарх. Не прикажете ли сначала принять его?
Меншиков, по-видимому, размышлял и не давал ответа.
-- Осмелюсь высказать мое мнение, ваша светлость, -- сказал бывший тут же Озеров. -- Мне кажется, что предпочтение, оказанное патриарху, могло бы иметь самое выгодное влияние на умы здешних христиан.
-- Нет, ваше превосходительство, -- сказал Меншиков, -- я совсем не приму этого монаха... И без него довольно дела. Я и наших русских монахов не люблю, а эти, афонские, -- это большей частью интриганы и попрошайки.
Адъютант удалился.
Несколько дней спустя Меншиков посетил великого визиря, совершенно пренебрегая турецким министром иностранных дел Фуадом-эфенди. Тогда случилось нечто небывалое в Оттоманской империи. Фуад-эфенди, оскорбленный оказанным ему невниманием, подал в отставку. Вслед за тем Меншиков стал требовать от великого визиря, чтобы султан принимал его в серале без предварительного доклада. Великий визирь заявил, что это противно правилам этикета. Когда турецкий сановник удалился, Меншиков, обратясь к своим подчиненным, сказал: