При чемъ онъ чихнулъ. Архиваріусъ не преминулъ пожелать здравія, на что Зосимъ Юрьевичъ отвѣчалъ: "лучше пожелайте мнѣ новаго полиціймейстера". Съ этими словами онъ отправился въ присутствіе, какъ будто ни въ чемъ не бывало.
Между тѣмъ весь тотъ день Бубенчиковъ былъ сильно не въ духѣ; пріѣхавъ домой изъ полиція, онъ приказалъ Ивану никого не принимать. За обѣдомъ Иванъ было заговаривалъ съ своимъ бариномъ; но тотъ былъ глухъ, какъ тетерька, и нѣмъ, какъ рыба.
-- Эвти жиды народъ бѣдовый, ваше высокоблагородіе; имъ говоришь толкомъ: полицмѣстеръ принимать не велѣлъ.... А онъ суетъ въ руку гривну.... Ужь такой право народъ! А плодющій, плодющій какой; у кажинаго, чай, десятка два ребятъ... Сказываютъ, они эвтакую штуку смастерили: значитъ, пришелъ обозъ молдованъ съ угольемъ; ну, извѣстно дѣло, распродали товаръ, да домой собираются, ходятъ по базару да платки и рожки покупаютъ.... Извольте, ваше высокоблагородіе, супъ кушать -- простынетъ.... Вотъ, значитъ, въ дорогу собираются, стало быть у города дѣловъ больше нѣту.... До поросенка хрѣнъ, или горчицу прикажете?... Кола хрѣнъ, такъ хрѣнъ: матушка моя иначе не ѣла,-- царство ей небесное.... Вотъ, ваше высокоблагородіе, жиды какъ запримѣтили, что мужики, стало быть, въ дорогу собираются, да къ нимъ: дескать, добрые люди, зачѣмъ даромъ съ пустыми возами ворочаться вамъ домой? ужь по дорогѣ, завезли бы въ Тирашполь тумбу, то есть катокъ, что улицу укатываютъ. Мужики того.... и жиды того... потолковали, почесали затылки и сошлись.... Ваше высокоблагородіе, свиная голова очень вкусна.... Жиды, значитъ, говорятъ: стало быть, коли кончено; магарыча нужно; а что тумба будетъ исправно доставлена, взяли съ мужиковъ 100 рублевъ... Выпили магарычъ, запрягли въ тумбу 18 паръ воловъ, наложили полныя шапки рожковъ, ѣдятъ и погоняютъ воловъ.... А на таможнѣ ихъ цапъ-царапъ: куда, молъ, тумбу везете? а мужики, значитъ, говорятъ въ Тирашполь.... а ихъ, сердечныхъ, назадъ погнали, въ части продержали.... Этакіе, право....
Несмотря на эту болтовню, Бубенчиковъ не прикоснулся къ поданному обѣду и, вставъ отъ стола, закурилъ сигару и легъ на кушетку.
До самаго вечера онъ такъ прохандрилъ; много думъ, много плановъ вертѣлось у него въ головѣ; но самый важный вопросъ, занимавшій его, былъ тотъ: перейти ли ему снова въ полкъ, гдѣ онъ прежде служилъ, или нѣтъ? къ вечеру онъ рѣшилъ продолжать начатую имъ борьбу и даже началъ насвистывать какую-то итальянскую арію, что означало хорошее расположеніе его духа. Вдругъ вошелъ къ нему въ кабинетъ Иванъ и подалъ ему письмо, принесенное почталіономъ съ почты.
Сердце Бубенчикова сильно забилось, руки его дрожали; почеркъ былъ ему знакомъ; письмо было отъ Сонички. Быстро разпечаталъ онъ письмо, оно было все въ-желтыхъ пятнахъ -- слѣды слезъ. Въ первый разъ въ жизни Бубенчиковъ пришелъ въ невыразимый восторгъ отъ женскаго письма; на нѣсколько минутъ припалъ онъ къ нему губами и цаловалъ его. Потомъ онъ бережно его разкрылъ, какъ святыню, и началъ читать:
"Драгоцѣнный другъ, чувствую и сознаю, что я нарушаю свой долгъ, долгъ жены -- священнѣйшей обязанности женщины; повторяю снова: чувствую и сознаю это; но тѣмъ не менѣе сердце мое такъ полно горечью, въ глазахъ моихъ столько, столько слезъ, что я должна предъ тобою высказаться.... Мнѣ тяжело, Сержъ, очень, очень тяжело; мысль о тебѣ преслѣдуетъ меня день и ночь: то ты мнѣ представляешься блѣднымъ, худымъ, больнымъ; то вижу я тебя въ объятіяхъ какой нибудь красавицы. О! эти мысли невыносимо тяжелы; я по цѣлымъ ночамъ не сплю и все плачу.... Прости меня, за мое грустное письмо; ты не знаешь, какъ безгранично я тебѣ предалась, какъ безъусловно я люблю тебя.... Какъ ни тяжело было для меня мое замужество, но ты былъ близъ меня; чего мнѣ еще недоставало? я тебя видѣла, слышала твой мягкій голосъ, глядѣла въ твои умные, каріе глаза. А теперь? я одна, одна въ цѣломъ мірѣ; окружающія меня лица такъ холодны, такъ бездушны; мужъ постоянно болѣнъ и капризенъ.... Я не жалуюсь тебѣ, ты зааешь, какъ я терпѣлива, какъ я ухаживаю, какъ угождаю ему; но скажу тебѣ откровенно, я опасаюсь за его жизнь -- едва ли онъ перенесетъ осень. Боже мой, какая скука, какая тоска! Когда я увижусь съ тобой? Быть можетъ никогда, быть можетъ.... Но что я дѣлаю, безумная? вмѣсто того, чтобы своимъ письмомъ развеселить тебя, я хнычу и плачу. Прости меня, мой ненаглядный; порадуй и ты меня вѣсточкой о себѣ; ты оживишь, воскресишь меня.
По гробъ вѣрная тебѣ Sophie."
Прочитавъ это письмо, Бубенчиковъ съ полчаса сидѣлъ, задумавшись; но вотъ онъ всталъ, присѣлъ къ столу и написалъ слѣдующую бумагу, на имя губернатора.
"По домашнимъ обстоятельствамъ я вынужденнымъ нахожусь -- перейти въ лейбъ-гвардіи Преображенскій полкъ, въ мѣсто моего прежняго служенія; вслѣдствіе сего честь имѣю покорнѣйше просить ваше превосходительство сдѣлать зависящее распоряженіе о моемъ переводѣ."