-- Вовсе не то; какую пользу я принесу моею борьбой? Что испишутъ нѣсколько тысячъ листовъ бумаги?... Нѣтъ, братъ, такой дѣятельности я не люблю; когда мои силы не могутъ приносить пользы, пусть лучше онѣ погибнутъ, завянутъ въ самомъ своемъ зародышѣ. Переливать изъ пустаго въ порожнее могутъ только ребятишки; теперь не тотъ вѣкъ, не тотъ духъ. Я жизни хочу и жажду, а не канцелярской мертвой буквы.... А тутъ вѣдь все основано на одной отпискѣ: отписали бумагу и воображаемъ себѣ, что мы служимъ отечеству. Мы бумажнымъ и чернильнымъ фабрикамъ служимъ, а не государству....
Въ это время прошелъ мимо ихъ халатникъ, т. е., подмастерье. Искринъ не обратилъ на него никакого вниманія; но Бубенчиковъ, по своему полицейскому настроенію, началъ слѣдить за нимъ глазами; подмастерье направился къ площадкѣ, гдѣ стояла вѣстовая пушка, онъ смотрѣлъ ее, при чемъ нѣсколько разъ оглянулся, какъ будто боясь, чтобы кто нибудь не подмѣтилъ его осмотра.
-- Послушай, Искринъ, сказалъ Бубенчиковъ:-- ты видишь вонъ того человѣка, который вертится близъ пушки?
-- Вижу, чтожь такое?
-- Онъ тебѣ не кажется подозрительнымъ?
-- Насколько; вышелъ человѣкъ, послѣ дневныхъ трудовъ, подышать воздухомъ и дѣло съ концомъ.
-- Нѣтъ, другъ мой, подмастерье въ такую позднюю пору не выйдетъ гулять.
-- Чтожь въ немъ подозрительнаго? Неужели ты полагаешь, что онъ въ карманъ запрячетъ пушку?
Искринъ расхохотался.
-- То-то и бѣда въ васъ полицейскихъ, что вы на все глядите подозрительно, поэтому и впадаете въ крайности.