Сердито вышелъ онъ изъ консисторіи и поѣхалъ въ полицію; войдя въ присутствіе, онъ обратился къ своему помощнику и пригласилъ его на пару словъ въ архивъ.
Когда они вошли туда, Бубенчиковъ заперъ дверь на ключь и, пройдясь нѣсколько разъ по комнатѣ, остановился противъ Зосима Юрьевича, устремилъ на него пытливый взоръ и спросилъ:
-- Долго ли вы намѣрены издѣваться надъ закономъ, совѣстью и людьми? Долго ли вы думаете потворствовать всѣмъ предосудительнымъ дѣламъ, освобождать преступниковъ, тѣснить невинныхъ?...
-- Я васъ не понимаю, возразилъ нахально Зосимъ Юрьевичъ.
-- Неправда! воскликнулъ горячо Бубенчиковъ: -- вы меня хорошо понимаете.... Скиньте, пожалуйста, личину чистоты и добросовѣстности. Всѣ ваши дѣла мнѣ извѣстны: вы отдаете на проценты всѣ переходящія суммы; вы ихъ задерживаете по два почти года; гербовыя пошлины взыскиваются по нѣскольку разъ....
-- Это меня оклеветали мои враги; никто этого не докажетъ.
-- То-то и ваше счастье, что вы такъ обдѣлываете ваши дѣлишки, что трудно противъ васъ дѣйствовать! я это хорошо понимаю; я бы давно предалъ васъ суду.
-- Напрасно изволите на меня сердиться.... Моя честность....
-- Можетъ быть вы скажете, что и поступокъ вашъ съ сегодняшнимъ монахомъ также честенъ?...
-- Разумѣется честенъ; мы не имѣли права задерживать его дольше.... да и безъ доклада вамъ я его не освобождалъ.... вы сами нзволили приказать.... это дѣло ясное....