Здесь нужна оговорка.
Противопоставление европейца Эдельфельта финну Галлену может дать мысль о том, что будто бы в современном финляндском искусстве идет рознь между западниками и националистами. Такое представление было бы ошибочно. Начать с того, что все финны -- западники. В этом вся сила их культурного успеха, тайна того высокого уровня развития, в котором находятся обитатели бедной, суровой страны. Но подлинное, культурное западничество отнюдь не исключает любви и уважения к народным особенностям, к народной индивидуальности.
Западничество не есть бесцветный космополитизм, это непременно возвращение на родину, но только с расширенным кругозором. Казалось бы, это -- общее место, но, увы, на практике оно часто забывается.
У нас есть тоже националисты в искусстве, но значение их совершенно исковеркано условиями русской действительности. Наш славянофильский национализм, во главе которого надо поставить В.М. Васнецова, грешит тем, что как-то археологически восстановляет старые русские или, вернее, даже византийские формы, из которых русский народ, по крайней мере в лучших своих представителях, давно уже вырос. За Васнецовым есть правда. Он любовно отнесся к тем исконным народным началам, которые живут в народе, заговорил с ним его языком: но вместо того чтобы вложить в эти старые формы новое содержание, вместо того чтобы взглянуть на народные особенности с расширенным сознанием европейца, он искусственно облачил себя в атрофированную психологию XVII в., ненужную, забытую и вредную. Наши националисты-западники, -- во главе их надо поставить В.В. Стасова и так называемое передвижничество, -- преследуя национальные идеалы в искусстве, вместе с тем энергично боролись с квасным патриотизмом, со всякими попытками реставрации. Но тщательно оберегая прорубленное Петром окно в Европу, они, как реалисты и материалисты до мозга костей, проглядели живущий в народе мистицизм и с презрением отнеслись к народным верованиям.
В.В. Стасов, касаясь в своей обстоятельной статье о В.М. Васнецове живописи Владимирского собора в Киеве, категорично утверждает, что он лично совершенно не способен понимать "все мистическое, мифическое и символическое" и симпатизировать "всему условному и фиктивному". В этом отношении можно сказать, что Васнецов по тенденциям своим гораздо демократичнее Стасова. Он заговорил с народом его языком, пошел к нему на работу, не боясь давления своих сотоварищей, передвижников позитивного толка. Увы, надо признаться, что, сделав этот шаг, В.М. Васнецов попал из огня да в полымя. Из объятий позитивистов он попал в железные тиски византийских традиций. Русская история, а особенно история русских общественных течений, полна таких трагикомических сюрпризов. Можно пожалеть, что силы Васнецова ушли на поддержку "гроба повапленного", но надо признать, что в деятельности своей он руководился правильным инстинктом. Жизненный нерв народа видел он в отношении его к "Вечному". Ясность миросозерцания Стасова глубоко претила ему, и он ушел в народные традиции, не поняв, что вместо пути возрождения -- ренессанса, он идет по пути реставрации. Тем не менее повторяю, его заслуга та, что он пытался сделать свое искусство народным, поставить его в связь с культурными традициями русского народа, тогда как искусство передвижников было по преимуществу "интеллигентское", "народническое", а не "народное". Они говорили не с "народом", а с русским интеллигентом языком прогрессивного журнала. Создавая какое-нибудь произведение, они думали о зрителе-интеллигенте, который сразу поймет вложенную в картину "тенденцию" или намек политического характера. Даже такое колоссальное дарование, как Репин, не сумел заговорить чистым языком и иногда прибегал к ненужному жаргону.
Осуждать всех этих деятелей недавнего прошлого, конечно, не приходится. Как Репин, так и Васнецов стремились каждый к своей правде, работали не покладая рук, и честь им за это и слава. Но нам, поколению, пришедшему после них, виднее положение дела. У современного русского общества сознание расширилось. Оно знает, что огульное презрение "ко всему мистическому, мифическому и символическому" -- преступление против истории и культуры. С другой стороны -- оно сознает, что каждое поколение должно относиться к вечному по-своему, что абсолют воплощается на протяжении истории под разными формами. Традиция терпима лишь как звено цепи. связывающее предыдущие поколения с настоящими. "Националистом" быть можно и нужно, но только пройдя через Запад и не поступаясь ни одним из завоеваний общечеловеческой культуры.
Мне кажется, что в узкой области искусства Галлен представляет собою такое удачное соединение "национализма" с "европейством" в лучшем смысле этого слова.
Галлен связан со своим народом самыми глубокими корнями. Ему дорог "мужиций" говор финнов, он влюблен в бедную, но величественную природу своей страны, а "Калевала" -- любимое литературное произведение художника. В былинах своего народа он постоянно черпает новые и новые силы для своего творчества. Но к народному эпосу он подошел не как к богатой "сюжетами" поэме или к "любопытному" памятнику старины, а как к чему-то живому и связанному невидимыми нитями с самими глубинами народного духа. Он подошел к нему не извне, а изнутри.
Содержание "Калевалы" чрезвычайно своеобразно. На протяжении пятидесяти песен рассказывается борьба светлых героев, сынов счастливой страны Калевалы, с темными врагами из северной Поухьолы. Старый, мудрый Вейнемейнен неустанно работает на пользу своего народа и похищает у жителей Похьолы знаменитую мельницу счастья Сампо, выкованную некогда славным ковачом Ильмаринненом. Вейнемейнен -- не простой, первобытный, лишенный сознания язычник-герой вроде младшего богатыря поэмы, Лемминкейнена, этого легкомысленного Дон Жуана Калевалы. Он настоящий мудрец, вековечный заклинатель, знающий тайну земли, властвующий над стихиями. Он живет
Посреди лесов Вейполе.