Ты скажи вещей начало,
Глубину деяний вечных.
Этого Юкагайнен не знает. Ему приходится замолчать. Когда же начал петь Вейнемейнен, то всколыхнулись озера и задрожали горы. Вечные стихии оказались ему подвластными.
Но и этот властитель стихий, мудрец-язычник, в конце концов оказался побежденным. Его победил "сын брусники" и девы Марьятты, младенец, которого мать звала "цветочком", а чужие звали "праздным"...
Уже из беглого обзора "Калевалы" видно, насколько глубоко ее содержание. Финский эпос в этом отношении можно поставить наряду с Эддой.
Как же отнесся к "Калевале" Галлен? Встал ли он на сторону позитивиста Юкагайнена или вещего Вейнемейнена?
Художник всецело проникся психологией вещего заклинателя. Его заинтересовали не только живописная сторона поэмы, богатство ее содержания, разлитое в ней поэтическое чувство природы. Он ясно ощутил в ней вечную мудрость язычества, по-своему знавшего тайны земли.
Эдельфельт, Ернефельт, Блометет, эти даровитые, тонкие художники, так же как и Галлен, чуют и любят природу, но они стоят перед нею в печальном недоумении. Они радуются ее красоте, ее величию, иногда ее интимной прелести, но "вещей начало" им как-то недоступно, и они, как бы сознаваясь в непроницаемости завесы, с грустью наносят на полотно лишь красивые узоры действительности. Титанического в них нет ничего. Они и не пытаются вступать в борьбу с богами и отнять у них огонь.
Галлен -- это настоящий титан. В начале своей творческой деятельности художник был подлинным мощным реалистом, и самую "Калевалу" трактовал чисто реалистически. Но чем больше развивалось его дарование, чем сознательнее становилась работа художника, тем величественнее раскрывалась перед Галленом заключенная в финском народном эпосе "глубина деяний вечных", и, как истый Вейнемейнен, он стал вещим заклинателем.
Я не знаю, конечно, сочувствует ли он победе сына Марьятты над Вейнемейненом и считает ли он исчезновение языческой мудрости вещего старца окончательной и бесповоротной. Но к самой мудрости этой он отнесся со всей доступной ему проникновенностью, отрицая самодовление тех точных знаний, которыми так гордился Юкагайнен. В этом отношении к родному эпосу он выказал свою глубокую внутреннюю связь со своим народом и его миросозерцанием.