В музее императора Александра III есть картина Репина "Садко". Богатый гость новгородский опустился на дно морское, к морской царевне. Картина написана с присущим Репину мастерством, но в ней нет главного, нет непосредственного соприкосновения с содержанием. Она написана Юкагайненом, а не Вейнемейненом. А что может быть более нелогично, чем трактование сказочного сюжета с психологией позитивиста? "Вещего" из картины Репина благодаря этому разладу между формой и содержанием ничего не вышло. Неправдоподобность сюжета тщательно замазана, скрыта, выявлена лишь его красивая внешность. Васнецов глубже подошел к народному эпосу, с более серьезным отношением. Но вместо того чтобы выявить то вечное языческо-христианское, что заложено в наших былинах, он занялся реставрацией, каким-то музейным восстановлением прошлого, а не преломлением его в свете нового, современного сознания. Слова Гете "Все преходящее есть символ" остались чуждыми его сердцу. Он увидел в преходящем-прошедшем не символ, а что-то навеки утраченное, что надо возобновить в памяти, подкрасить, освежить и сделать как бы живым. В результате -- сладкий романтизм, который так процветал в Германии в начале прошлого века. Галлен избег этих подводных камней, на которые натолкнулись Репин и Васнецов. Он подошел к предмету с душой современного человека. Заимствуя содержание своих произведений из богатства народного эпоса, т.е. из сокровищницы коллективного вдохновения, он не пожертвовал и долей своего индивидуального дарования.

Он свободно, в силу внутреннего сродства, соединился с целым и создал новое, свободное искусство, искусство народное, демократическое, воистину прогрессивное, -- потому что свободное.

Работы Галлена прежде всего стильны. Стиль -- это та призма, через которую художники смотрят на внешний мир. Это претворение действительности в искусство, преходящего -- в символ.

Многие художники занимаются стилизацией, думая создать стиль, но обыкновенно из их стараний ничего не выходит, потому что приступают они к своей задаче без достаточного изучения натуры. Упрощать натуру, выявлять в природе существенное, оставляя в стороне детали, может только тот, кто в совершенстве владеет натурой -- словом, истинный реалист. Казалось бы, что менее реально, чем орнамент? Однако известно, что лучшие орнаменты созданы теми, кто изучал строение цветов и растений. Самому условному обобщению дает основу натура. Если внимательно взглянуть, на-пр<имер>, на такую условную вещь Галлена, как "Похищение Сам-по" (гравюра на дереве), то нельзя не увидеть подлинного реализма, просвечивающего из-под этих условных, почти орнаментальных линий. Для человека, которому чуждо "все сказочное и мифическое", конечно, такое условное трактование сюжета показалось бы чем-то бессмысленным. Представим себе, что за этот сюжет взялся бы кто-нибудь из правоверных передвижников. Что бы он с ним сделал? Царица Похьолы, страшная старуха Луухи, обратившись в громадного орла и посадивши себе на спину несметное войско, напала на Вейнемейнена, увозившего со своими дружинниками драгоценный талисман "Сампо". Воображаемый нами правоверный передвижник, нарисовав колоссального орла, наверное, просто приделал бы к нему голову страшной старухи-финки. Не желая поступиться "реальностью", он создал бы нечто совсем не единое и цельное, а склеенное из двух отдельных кусков. Даже Васнецов, который так любит "все условное и мифическое", не отделался от этой ошибки. Его известная картина -- птицы Сирин и Алконост -- изображает красивых, больших птиц, у которых вместо головы пририсованы миловидные лица хорошеньких девушек; это два отдельных, несовмещающихся куска живописи, а не новое цельное "существо" -- птица Сирин или Алконост.

Галлен в своей гравюре создал именно такое новое цельное существо: старуху -- не старуху, птицу -- не птицу, -- именно что-то сказочное и вместе с тем донельзя реальное. И это сказочное чудовище действует в соответствующей обстановке.

"Реалист", вероятно, соблазнился бы перспективой грандиозной марины: действие ведь происходит в бурю. Но "реальные" волны и море сразу согнали бы с картины всю прелесть сказки. Над настоящим морем летают чайки, а не такие чудища. Только на фоне условного моря уместна такая страшная птица. А что все действие происходит в бурю, это и без того видно: по беспокойному орнаменту моря, по положению лодки, по развевающимся волосам и бороде мудрого, вещего старца Вейнемейнена. Вполне реальная "прогулка" Садко по дну морскому в картине Репина прежде всего именно не реальна, потому что слишком ясно видно намерение художника сделать сюжет правдоподобным, сразу видно, что все "мифическое" абсолютно чуждо Репину. Он ни минуты не поверил сам в действительность происходящего на его картине, поэтому и не сумел найти нужного пластического выражения своей мысли. Благодаря неуместному реализму вся сцена приобретает характер чего-то неестественного. Здесь тайна творчества. Самая документальная, фотографическая точность в воплощении "сказки" губит сказку. Остаются удачная внешность, хорошо подобранная бутафория, а самое нутро, самый дух исчезают. Человеку, с презрением относящемуся ко всему "сказочному и мифическому", иллюстрации Галлена могут показаться каким-то "декадентством". Но тот, кто знает цену "сказке", кому дорога вещая мудрость Вейнемейнена, поймет, что воплотить сказку в пластическом творчестве можно, только идя по пути Галлена.

Конечно, "Калевалой" отнюдь не исчерпывается деятельность Галлена. Его многочисленные пейзажи, фрески, этюды с натуры, работы в области прикладного искусства свидетельствуют о величественном темпераменте этого титана-реалиста. В его творчестве нет никогда ничего мелкого и даже, я бы сказал, лирического. Это трагик по преимуществу...

1904 г.

Опубликовано: Философов Д.В. Слова и жизнь: Литературные споры новейшего времени (1901--1908). СПб.: Акционерное общество типографического дела, 1909.