4. Шел чад. Асфальтовщики по целым минутам висели на железных стержнях, перемешивая черную кашу в чанах.
5. Потом выливали черную кашу на тротуар, посыпали песком и оставляли на произвол, подвергая естественному охлаждению.
6. Усталые прохожие обегали это смрадное место, спеша неизвестно куда".
(Ibid. стр. 37).
Эти взятые наудачу странички кажутся мне очень типичными для Белого и, обличая в авторе большую наблюдательность, дают яркую и сильную картину большого города летом. Они, по существу своему, отнюдь не сказочны и не поэтичны, по крайней мере, в том смысле, какой этим понятиям придает г. П.Н. Эти страницы не сказочны, а фантастичны, как иногда, по наблюдению Достоевского, самое действительное становится самым фантастическим. Но это уже категория иного порядка, лежащая за пределами поэзии, как пластики.
Этим я вовсе не хочу сказать, что в Белом нет сказочной поэзии. Он полон ею. И фантастический реализм получает особую выпуклость именно благодаря смене его подлинной, щемящей или радостно предчувствующей поэзией:
"1. Всю ночь горизонт не засыпал, но светился. Точно горела за горизонтом святая свечечка.
2. Точно молился за горизонтом всю ночь Иоанн Богослов, совершая пурпуровое таинство..." (Ibid. стр. 116).
"1. В бесконечных равнинах шумел ветер, свистя по оврагам.
2. Он налетал на усадьбу Мусатова и грустил вместе с березами.